Category: Общество

На протяжении двух лет войны в Украине на поле боя сталкиваются друг с другом чеченцы, которые оказались по разные стороны линии фронта. С одной стороны — кадыровцы и люди, которых власти Чечни отправляют на фронт в качестве наказания. С другой — чеченцы на стороне Украины, для которых еще одна война стала возможностью отомстить России за чеченские «кампании».

«Свобода (не) за горами» рассказывает, как чеченцы по обе стороны баррикад оказываются на войне, что происходит с ними на фронте и что они думают о войне.

Войска Кадырова

Глава Чечни Рамзан Кадыров с начала войны регулярно отчитывается об успехах чеченских отрядов на фронте. В прошлом году он заявлял, что в зоне боевых действий находятся более 7 тысяч бойцов из Чечни, а всего с начала военного конфликта в них приняли участие 36 тысяч человек из республики.

По заверениям властей, чеченцы едут на фронт добровольно. Однако есть свидетельства насильственной мобилизации: об этом говорят жители региона, правозащитные организации и появившиеся ограничения на выезд. Например, жителям Чечни моложе 30 лет перестали выдавать загранпаспорта без присутствия старших родственников. МВД республики объяснило это «интересами Российской Федерации», сообщала правозащитная организация СК SOS.

По данным правозащитников, на войну отправляли и задержанных за какие-либо провинности. При этом на людей не составляли протоколов и не предъявляли им официальных обвинений, а просто сажали в подвал на несколько месяцев. Затем им предлагали свободу в обмен на участие в войне.

О принудительной отправке на войне рассказывали и братья братья-оппозиционеры Янгулбаевы: по их словам, почти всех их мужчин-родственников по отцовской линии принудительно отправили на войну. Цель — наказать самих братьев, которые администрируют критикующий Кадырова телеграм-канал 1ADAT.

Янгулбаевы не единственные, кому Кадыров мстит через родственников. Так, в мае прошлого года задержали племянника одного из лидеров чеченского сепаратизма Аслана Закаева Хусейна. У мужчины была инвалидность, он перенес несколько операций на позвоночную грыжу. Однако это не помешало кадыровцам отправить Хусейна на войну в составе группы из 200 «провинившихся» человек. Вина самого Хусейна была лишь в том, что он племянник Закаева.

«Ты ничего не можешь сделать, когда тебя как мясо отправляют под бомбы»

Среди этих «провинившихся» был и собеседник «Свободы (не) за горами» 28-летний Алихан Г. [имя изменено по просьбе героя, — прим. редакции]. По словам парня, к нему домой кадыровцы вломились весной прошлого года только из-за комментария, критикующего местную власть.

В составе спецназа «Ахмат» Алихан провел на фронте три месяца, вернулся домой, как он сам говорит, только благодаря тому, что был ранен.

Интервью Алихан начал со слов: «Я никого не убивал»:

Наверное, я не жалею, что попал на фронт. Если откинуть все остальное, я просто еще больше [убедился], какие они. Сейчас же говорят «тик-ток войска, тик-ток войска». Типа вот люди Кадырова там ничего не делают, просто отсиживаются. Но это не так. Они делают много плохого и украинцам, и друг другу. Какие-то вышестоящие считают, что у них есть право на все: бить нас, издеваться. Вы понимаете, как себя должен чувствовать чеченец, которого унижают прилюдно? Мне казалось, неужели вот мы даже это стерпим? Но мы терпели. И приказы выполняли. Но я никого не убивал.

На тренировочном полигоне Алихан провел всего несколько дней. На фронте парень пытался отсиживаться в окопах или просто подальше от боевых действий: «Но ты ничего не можешь сделать, когда тебя как мясо отправляют [под бомбы]».

Алихан был ранен в октябре, разорвавшийся поблизости снаряд лишил его руки.

— Клянусь, я испытал облегчение, [когда очнулся] в больнице. Я же думал, что вообще тогда просто погибну, думал, что я скажу, когда перед Аллахом предстану. «Я как идиот погиб на войне, которая вообще ничего хорошего никому не несет, которая не имеет отношения к моей религии, за каких-то неверных президентов»? — вспоминает Алихан. — Это что меня ждало бы? Хотя я так говорю, как будто, [если умру сейчас], меня ждет что-то хорошее.

По словам Алихана, деньги, полученные от государства, 150 тысяч, он отдал родителям. Сам, говорит парень, к ним и «не прикасался». Сейчас он пытается копить на протез и на переезд из Чечни.

«Но кому сейчас нужен человек, который на Украине воевал? Кто мне поверит, если я скажу, что никого не убил?», — говорит он.

Батальон Шейха Мансура

Против Алихана и его сослуживцев воевали чеченские добровольцы, которые находятся на фронте с 2014 года, когда начались боевые действия на Донбассе. Тогда некоторые чеченцы, в нулевых вынужденные покинуть свою родину и затем проживавшие в Европе, приехали в Украину, чтобы продолжить борьбу с Россией.

Они сформировали два чеченских батальона — имени национального героя Чечни Шейха Мансура и имени первого президента Чеченской Республики Ичкерия Джохара Дудаева. Возглавили их два участника российско-чеченских войн — Умхан Автаев и Иса Мунаев. Иса Мунаев погиб 31 января 2015 года от разрыва снаряда в боях за Дебальцево. После его гибели командиром батальона стал Адам Осмаев, который проходил обвиняемым по делу о попытке покушения на президента Владимира Путина.

А в прошлом году батальон имени Шейха Мансура создал и Кадыров. Видимо, в попытке «приватизировать» имя национального героя, который, к слову, возглавлял восстание против Российской империи в 17 веке.

Кадыровский батальон имени шейха Мансура возглавил Руслан Геремеев — подозреваемый по делу об убийстве оппозиционного политика Бориса Немцова. В 2016 его вызывали на допрос, однако Геремеев просто не явился в суд. Его племянник Артур Геремеев тоже проигнорировал заседание. По данным «Коммерсанта», Руслану Геремееву не смогли вручить повестку в суд, потому что его не было дома.

Геремеев, которого российское правосудие «не могло найти» почти десять лет, нашелся воюющим в Украине.

Его впервые заметили в марте 2022 года, на кадрах опубликованного Кадыровым видео. По словам главы Чечни, Геремеев руководил подразделением, которое «с помощью Всесильного Аллаха отбило нациков и захватило административный центр Мариуполя». А в октябре прошлого года его повысили до главы батальона имени шейха Мансура.

«Я воюю, чтобы отомстить за тысячи чеченцев, которых убили русские. И за украинцев»

Собеседник «Свободы (не) за горами» Заур, воюющий на стороне Украины, заявил, что для него, как и для многих его сослуживцев, Геремеев — «желанная цель».

На войну Заур поехал из Германии. По его словам, первый год войны он колебался, но в 2023 году на фронте погиб его товарищ:

«Во время первой русско-чеченской войны, мой дом разбомбили, старшего брата и отца убили. Я в 14 остался главой семьи, следил за мамой, сестрой, чтобы у них все было хорошо. Сейчас я воюю, чтобы отомстить и за своего отца с братом, и за друга, и за тысячи чеченцев, которых убили русские. И за украинцев».

На вопрос «Свободы (не) за горами» о том, что он чувствует, когда думает о том, что воюет еще и со своими земляками, Заур отрезает, что они не «земляки, а вырожденцы».

«Если вы про какой-то там диссонанс или жалость хотите услышать, у меня этого нет. Как нет и у них. Они же пытают и держат в заложниках всех наших людей в Чечне», — продолжает Заур.

По его словам, ему не нравится, что вот уже несколько поколений чеченцев только и делают, что живут войнами и ничего, кроме войны не знают, но «виновата в этом Россия».

Как и Алихан, Заур хочет вернуться домой:

Там условно никакой злости не хватит на то, чтобы годами воевать и при этом оставаться вообще адекватным. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось, и я не хочу тут умереть, но и мои отец с братом умирать не хотели.

По словам мужчины, на фронте он не ради денег, никаких выплат он и не ожидал: «Какие деньги, когда на экипировку элементарную просто весь народ скидывается? Тут денег не сделаешь, только если ты не кадыровский холуй».

Сколько сейчас чеченцев воюет на стороне Украины, Заур не знает. Говорит, что счет может идти на сотни. В прошлом году издание Politico заявило, что их всего 150-200 человек.

Сколько погибших, также не известно. Реальные цифры скрывает и сторона Кадырова. Однако по последним подсчетам «Медиазоны» за два года войны погибло 242 чеченца.

Автор: Аида Магомедова

Фестиваль «Чартова дюжина» в Лужниках, 2004 год. На сцене трое музыкантов, голых по пояс. На торсе вокалиста Артура Ацаламова нарисован флаг Чеченской республики Ичкерия, на гитаристе — флаг Ингушетии, на басисте — России, на барабанщике Сергее Золотухине [сыне актера Валерия Золотухина, — Прим. авт.]— также флаг России. Музыкант поет песню «На моей луне», которая в тот момент возглавляла многие российские чарты. Идет вторая чеченская война. На сцене группа «Мертвые дельфины».

Артур Ацаламов совсем недавно уехал беженцем из Грозного, охваченного войной. И он же написал, возможно, главную песню о тех событиях — «Мертвый город». От лица человека, который был их свидетелем.

Мы, дети из ада

Нам солнца не надо

Слезами напьемся

Смеемся

Нас трогать не надо

И к вам, как награда

Наш смех донесется

Из ада

Эту песню я впервые услышала еще ребенком, в Ингушетии. В начале нулевых там жило много беженцев из Чечни. Иногда по вечерам взрослые и дети собирались у кого-то дома, и на кассетном магнитофоне слушали «Дельфинов». Тогда я еще не могла до конца понять, о чем поется в «Мертвом городе». Теперь, спустя почти два десятилетия, песня заиграла для меня по-новому. Очередная война, очередной город «накрыло одеялом из холодной тучи, и его не стало». Сейчас «Дельфинов» часто слушают украинцы, на стриминговых сервисах Киев в топе по прослушиваниям. Если раньше под клипом на эту песню на Youtube люди в основном желали, чтобы войны не повторялись, то после вторжения России в Украину многие комментаторы пишут о том, что текст обрел для них новый смысл.

26 февраля 2022 года солист группы Артур Ацаламов был гостем в эфире радиостанции «Комсомольская правда». Это был неожиданный выбор гостя в эфир государственного СМИ на третий день полномасштабной войны. Ведущий, представляя Артура, не без гордости заявил, что Россия всегда много воевала, и каждое поколение с 1945 года имеет своих ветеранов боевых действий.

«Венгрия 1956 год, Чехословакия 1968, конфликт на острове Даманский в 1969, Афганистан в 1979, Чечня в 1995 и 1999. Артур Ацаламов — лидер группы «Мертвые дельфины» — видел, что происходило в Чечне. Он там жил, он там рос, и что такое война Артур знает не понаслышке», — говорил ведущий в подводке, очевидно, не ощущая разницы между ветераном и свидетелем преступления.

Артур начал свою речь со слов о кадрах, которые «шокируют своей похожестью»:

«Очень многое прямо как тогда. И раны, которые, казалось бы, со временем затянулись, опять дали о себе знать. Глядя на страдания людей, оказавшихся в центре этих событий, не желая этого… Группа «Мертвые дельфины» родилась в войне, и песня «Мертвый город» — это музыкальный памятник тем городам, которые были разрушены в войнах. Время, когда такие песни перестанут быть актуальными, будет счастливым временем. Но, видимо, не сейчас».

После этих слов в эфире начинает играть песня, которую Артур представлял.

С прошлого года во всех аккаунтах группы опубликованы посты об отмене их концертов. Это было решением самих музыкантов.

— [С отменой концертов] все не так однозначно. Мне в начале войны написал один человек из Украины: «А вам не стыдно давать концерты, пока идет война? Налоги с них идут на ракеты!», — рассказывает мне Артур Ацаламов. — Риторика дурацкая. С налогов наших концертов можно максимум сфотографировать ракету, отправить эту фотографию в Украину и надеяться, что она там взорвется. Я поймал себя на очень сильном желании ему ответить. Я хотел написать: «Дружище, если бы я играл сегодня концерты, мне не было бы стыдно ни перед кем из вас. Когда Ельцин, а потом Путин убивали меня, украинские группы спокойно ездили в Россию, российские — ездили в Украину. [Певец Юрий] Шевчук, который ездил петь для российский военных, воспринимается как герой, пацифист. Никто из них не задумывался, как там Артур, жив ли он, есть ли у него еда. Для вас это была чужая проблема». Потом я понял, какой сволочью я буду, если так напишу. Я подумал: «Они, наверное, не переживали за меня, потому что не были в той ситуации доселе и не знали, как плохо мне и моему народу. А я знаю, каково им».

Последний концерт «Мертвых дельфинов» был в октябре 2021 года, тур на 2022 был запланирован еще до начала войны, но затем группа его отменила.

1.

В 1993 году мать 16-летнего Артура вместе с ним уехала в город Братск в Иркутской области, где жил его отец. По словам Артура, в новом городе он очень быстро затосковал по родине.

— Грозный тогда был шикарен. Да, грязный, неухоженный, пыльный, но атмосферно это было лучшее место и лучшее время для меня тогда. Все самое родное и дорогое было там. Я стал просить родителей разрешить мне вернуться. Я сказал: «Я вернусь сам, все будет хорошо. Не переживайте, я закончу там школу и поступлю в нефтяной институт», — вспоминает Артур.

Родители сдались. Парень вернулся в Чечню, жил один. В 90-х годах в Грозном была радиостанция «Восток ФМ», очень популярная среди молодежи, потому что ее ведущие ставили не стандартную кавказскую музыку, а западные хиты. По словам Артура, вернувшись в Грозный, он захотел работать на этой радиостанции.

— Я не помню, как я узнал адрес радиостанции, пришел туда, дверь мне открыл Руслан Цебиев [чеченский тележурналист, виджей «Восток ФМ», убит снайпером в 1995 году, — Прим. авт.]. Я попросился у них работать, но даже не знал, что я могу и умею делать. Руслан дал мне синтезатор, сказал, что ему нужна музыкальная перебивка для эфира. Попросил сделать ее на основе «I just called» Стиви Уандера. Может, он так завалить меня хотел, или просто проверить… Я же никогда в жизни не держал в руках синтезатор. Несколько часов я интуитивно разбирался, как что работает, наиграл ему мелодию. Так меня и взяли, — вспоминает Артур.

Довольно быстро Артур получил место ведущего, он виджеил в утреннее время:

— Рассказал про новости, музыку. Иногда такая отсебятина была, когда я представлял композиции. Мог ляпнуть что-то вроде: «А сейчас я отправлю вас всех в дебри свирепых мамонтов, у нас в эфире группа Metallica», — смеется Артур.

Через пять месяцев после возвращения 17-летнего парня застала война. Несмотря на то, что российские войска уже заходили на территорию республики, по словам Ацаламова, многие мирные жители не верили в то, что это и правда начало войны. Но в новогоднюю ночь 1994 года произошел штурм Грозного. «Так же, как было и с Украиной», — отмечает Артур.

— Я видел, как мои сверстники теряли и хоронили своих близких. Мне было легче, я был там без семья. Если бы я погиб, то один, я бы уже ничего не чувствовал все равно. Но будь это мама, отец, не знаю, как бы я это пережил…

— Как 17-летний парень воспринимал происходящее?

— Если совсем цинично, то как «вспышка слева — прыжок вправо, вспышка справа — прыжок влево». Вот весь курс выживальщика в военных условиях, который не гарантирует ничего.

Страшнее всего Артуру было во время первых бомбежек. В основном это были минометные обстрелы. Парню тогда казалось, что такие обстрелы «лучше», например, града, потому что в полете издают свистящий звук — если его слышно, значит, есть доли секунды на поиск укрытия.

— В соседнем с нами доме жила русская бабушка, я знал ее с детства. Она иногда ходила в орденах, поэтому мне казалось, что она фронтовичка, но может это были и какие-то трудовые ордена.

Она была невысокого роста, все время курила термоядерные сигареты «Беломорканал» и была сухая-сухая. Жила на седьмом этаже. Когда нас в очередной раз бомбили, снаряд залетел в ее квартиру. Ее сын тогда сильно был ранен, его увезли, а сама старушка погибла. Один из соседей стал звать кого-то, кто может помочь спустить и похоронить ее. Пришлось мне. Когда я поднялся, я увидел ее странно вывернутое тело. Мы его положили на какую-то простынь с дивана, стали спускать с седьмого этажа. Я знал ее с детства. Из-за того, что мама работала на хлебопекарном заводе, у нас дома были масло, булки. Эта старушка приходила иногда что-то у нас попросить. Но в момент, когда я тащил ее тело, все, о чем я мог думать: «Боже мой, почему она такая тяжелая? Она же такая маленькая, почему так тяжело ее нести». Меня не трясло, только вот этот вопрос был в голове. Возможно, моя психика меня так защищала от шока, я ведь нес тело бабушки, на глазах у которой я рос.

Еще у меня был приятель, старше меня на несколько лет. В подвале его дома мы оборудовали самодельный спортзал, потому что нам разрешили жильцы. Мы там постелили линолеум, принесли гантели, перчатки. Он любил вот этот бессмысленный вид спорта айкидо, а я был его спарринг-партнером. Он пропал во время войны, когда была морозная зима. Его отец искал месяца полтора, он ходил с санями, чтобы положить на них тело сына, когда найдет. И еду с собой носил, в надежде, что сын живым найдется. Он нашел его, мертвого. Отец нес его тело на санях, которые очень громко скрипели, через весь город. Помню синее-синее тело своего приятеля, с дыркой от пули над левым глазом. Это было второе сильнее впечатление.

Потом, по словам Артура, он привык и к смертям, и ко всем ужасам.

— Помню отчетливо один момент. Я шел в сторону своей улицы, и внезапно поразился тишине. Ни единой души не было в большом-большом районе. Здания стоят побитые, и небо свинцовое. Я никогда до этого не видел такого неба над Грозным. Это был февраль, второй месяц войны. Оттуда и пришла потом строка «город накрыло одеялом» [из песни «Мертвый город», — Прим. авт.], а потом уже «здесь порвано начало свинцом одеялом» [из песни «Свинцовое одеяло», — Прим. авт.]. Я тогда подумал: «Как после ядерной войны, ни души».

До начала 1996 года Ацаламов оставался в Чечне. Связи с семьей не было несколько лет. Встретился он с ними уже только в 1998 году, когда смог полететь в Братск через Москву.

2.

В начале 1996 года Артур беженцем уехал в Ингушетию. Там он жил у разных местных жителей. Немного отойдя от переживаний, связанных с войной, он решил найти работу и пошел в местную филармонию, которая тогда в основном состояла из народников: ансамбль национального танца, балалайки, народные песни. В Ингушетии в 90-х появлялись местные рок-группы, которые давали местечковые концерты в филармониях, в ДК. Возможно, Артуру повезло, потому что в тот момент, когда в филармонию пришел он всякие электрогитары достаточно плохого качества бесхозно лежали в складах, ими никто не пользовался.  Артур сказал, что разбирается в звуковой аппаратуре, и его взяли работать звукорежиссером. В свободное время он брал ненужные ансамблю инструменты, учился играть, затем — придумывать аранжировки для своих произведений. Там с местными ребятами он собрал первый состав группы, тогда еще с названием Non-Stop, и давал концерты.

Свое творчество Артур тогда не воспринимал как «антивоенное». Ингушетия была самым «облученным» войной в Чечне регионом, там, по словам музыканта, антивоенные посылы «некому было направлять», все и так все понимали. «Это как в лес с елками принести еще одну елку», — говорит он.

В начале 2000 года «Мертвые дельфины» перебрались в Москву. Еще через год демо-версии их песен попали к продюсеру Михаилу Козыреву, который решил, что группа из Грозного — это диковинка, которую стоит подсветить, отправив сразу на фестиваль «Нашествие».

— Вот вы приехали из военного Грозного, выступаете перед российской публикой. Война в вашем регионе еще идет. У вас не было какого-то диссонанса? Или чувства вины? — спрашиваю я Артура.

— У меня даже мыслей вот таких не было. Я тогда, даже не разбираясь в политике, понимал, к кому должна быть адресована моя ненависть. Ненависти к народу у меня не было никакой. Я тогда сталкивался с критикой от своих земляков: «Они нас убивали, а ты для них поешь». Я пел для всех, и для русских, и для тебя, чеченца, если ты хочешь это услышать, и для тебя, тувинец, башкир, татарин, украинец. Когда песня «На моей луне» была в топе чартов, произошли теракты на фестивале [речь идет о теракте на рок-фестивале «Крылья» в Москве 5 июля 2003 года. Смертница Зинаида Алиева взорвала себя в толпе посетителей фестиваля, погибли 12 человек, 52 были ранены, — Прим. авт.]. Вот представь себе имидж моего народа. Я для всех террорист. Мне не раз об этом говорили, ставить мои песни в ротацию не хотели именно из-за того, что я чеченец. Один из телевизионщиков мне сказал, что чеченец в России рок-звездой не будет никогда, а если я хочу продвинуться, то надо поменять имя и фамилию. Другой продюсер мне сказал, что ему кажется прикольной моя группа, но он боится, что если со мной возникнут финансовые разногласия, то я позову разбираться своих земляков. А у меня и в мыслях такого не было. Я понимал, какой у меня фон, понимал, какой имидж у моего народа. Но мы не заслуживали того, что с нами происходило. Я пытался доказать, что мы, чеченцы, также же люди, как и все.

— Нет ощущения, что положительный результат у этого все-таки был?

— Я тогда был как Дон Кихот, бился с ветряными мельницами, КПД был нулевой. Сейчас я понимаю, что это было глупо. Это не было нужно ни многонациональной России, ни моим землякам. Мне надо было заниматься конкретно собой и послать всех к черту. Я проиграл по всем фронтам, без иллюзий. Конечно, ни черта я не изменил. Нас как ненавидели, так и ненавидят. Нас как не было жалко никому, так и не жалко никому до сих пор.

К концу нулевых группа «Мертвые дельфины» переживала тяжелые времена. В 2007 году повесился в своей квартире 27-летний барабанщик группы Сергей Золотухин, сын актёра Валерия Золотухина.

После этого по просьбе бас-гитариста группы Александра Помараева, слово «мертвые» в названии было заменено на «живые», чтобы «не привлекать горе». Но в 2011 году был убит сам Помараев. По версии следствия, убийство Помараева может быть связано с его коммерческой деятельностью: он был директором фирмы, занимающейся размещением наружной рекламы в Москве.

Пару лет после этого группа провела в затишье. В 2013 году Ацаламов решил возродить коллектив с новыми музыкантами и новым названием — «Дельфины». Но группу «Дельфины» особенно никто не воспринял, решение музыканта его слушатели тоже не поняли. Поэтому «Дельфины» довольно быстро снова стали «Мертвыми» — и пошла работа. Туры по России, новые альбомы…

А сейчас «Мертвые дельфины» снова в простое, концертов не дают, а Ацаламов говорит, что группа теперь «не основа его жизни».

3.

Владимир Путин, на тот момент председатель правительства РФ, на одной из пресс-конференций в 1999 году сделал свое известное заявление о сортирах: «Мы будем преследовать террористов везде. В аэропорту — в аэропорту. Значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим, в конце концов. Всё, вопрос закрыт окончательно».

—  Путин начал свой политический путь с того, что стал убивать меня, чеченский народ. Фраза «замочим их в сортире» очень понравилась россиянам. На убийстве чеченцев взлетел его рейтинг. У меня с самого начала не было иллюзий об этом парне, а тогда почти вся Россия была в него влюблена. Я знал, что он монстр, потому что ко мне он сразу проявил агрессию. Он забрал у меня свободу. Чечня никогда не была государством, мы не знали, как строить государство. И вот, наконец, первую войну мы выиграли, у нас появилась эта возможность, но он пришел и забрал ее. Он не стал искать какие-то адекватные механизмы, он просто пришел и начал меня убивать. Как только в судьбе чеченского народа появилась Россия, чеченцы больше никогда не распоряжались своей землей, своими богатствами, своей судьбой. Мы не имели ни малейшей возможности построить свое государство со своими паспортами, со своими дипломатами, со своими всеми институтами, которые в нормальных государствах сейчас существуют. Смогли бы мы построить или не смогли бы, это уже вопрос другой. Но возможность кто-нибудь дал? Нет, у нас забрали все. Я в этом не виню русский народ. Были политики, которые решали, что нужно вот так, кровью, а народ был всего лишь инструментом и механизмом. Я не думаю, что солдаты, которые приходили к нам с войной, уж очень к нам рвались. Когда началась война в Украине, я смотрел на это и думал, что все это я уже видел. И заявления о том, что войны не будет, и «возьмем за три дня». У нас была и своя Буча в Самашках.

В апреле 1995 года российские войска заняли чеченское село Самашки, генерал-лейтенант МВД Анатолий Романов озвучил ультиматум руководству села: сдать 264 автомата, два пулемета и одну БМП, а также беспрепятственно пропустить в село части внутренних войск. По данным правозащитного центра «Мемориал», за месяц до вторжения по требованию местных жителей отряд чеченских вооруженных сил покинул село. Таким образом в Самашках не было требуемого количества вооружения. Несмотря на это, российские силовики начали «зачистку» села 7-8 апреля. Было убито, по разным оценкам, не менее ста мирных жителей.

— Поэтому, повторюсь, у меня никакого стыда ни перед кем не было бы за свои концерты. Но я решил проявить человеческое сострадание. И Украина мне за это отплатила: Верховная Рада признала территорию Чечни «временно оккупированной» Россией. Я думал, что у меня все переболело, но когда я увидел эту новость, я прослезился. Мне стало так хорошо, что хоть кто-то сказал обо мне, о моем народе. Когда Украина, дай бог, отстоит себя, это будет прецедент, это поможет Чечне получить свою свободу. Они не знали, как мне было плохо, а я знаю, как им плохо, и поэтому я не даю концерты. Все просто.

Сейчас Артур вместе с женой и детьми живет в Германии. Отмена концертов сильно сказалась на его финансовом положении, и интерес к группе, по его словам, он немного потерял.

— Я сейчас учусь на кинорежиссера. Я студент на старости лет, — говорит 47-летний Артур. — Буду снимать кино, буду хорошим режиссером. Группа — вся моя жизнь, просто больше не основа. Теперь группа «Мертвые дельфины» перешла в статус хобби и личной любви. Как-то пиариться на костях я не хочу, не хочу на чужом горе делать себе имя. Я про войну уже написал достаточно, все сказал. Что о ней нового скажешь?

Милана Очирова

Текст создан совместно с медиа-проектом «Новая газета Европа»

В российских кинотеатрах заканчивается прокат фильма «Клетка ищет птицу» — единственного фильма от России на Берлинале, одном из главных кинофестивалей Европы. Фильм снят выпускницей Кабардино-Балкарской мастерской режиссера Александра Сокурова Маликой Мусаевой. Картина была представлена только на чеченском языке, а сама Мусаева позиционирует себя именно как чеченского, а не российского режиссера.

Мусаева сняла фильм о чеченских женщинах и для чеченских женщин. Главная героиня — 17-летняя девушка Яха на пороге взросления. На протяжении фильма она пытается сделать экзистенциальный выбор: либо вести жизнь, которую хочет она, либо ту, что от нее требует общество. Фильм снят в маленьком селе Аршты на границе Ингушетии и Чечни, а исполнители ролей — не актеры, а просто жители села, которые до этого никогда не играли в кино.

«Свобода не за горами» поговорила с Маликой Мусаевой о ее борьбе за личную свободу, жизни женщин на Северном Кавказе и о том, как фильм повлиял на ее жизнь, на судьбу актеров и на зрителей.

Малика Мусаева родилась в 1992-м в Грозном, через два года началась первая чеченская война, а когда Малика училась во втором классе — вторая чеченская. Семья девушки уехала в Ингушетию, оттуда — в Украинский Ивано-Франковск, а затем снова вернулась на Северный Кавказ — в Нальчик. Мусаева хотела поступить в Санкт-Петербурге на журналистку и быть «как Анна Политковская и Наталья Эстемирова», однако родители не готовы были отпустить свою дочь так далеко. Но в 2010 году режиссер Александр Сокуров неожиданно открыл в Нальчике свою мастерскую, а Малика Мусаева только-только выпустилась из школы. Все совпало.

— Как человек с Северного Кавказа я всегда удивляюсь, когда вижу наших девушек с «нетипичными» профессиями. У меня есть подруги, которые хотели стать режиссерками, но им не разрешили родители. И не со зла, а просто: «Ну что ты с этой профессией будешь делать?» Как так вышло, что ты смогла отстоять свою мечту?

— Папа хотел, чтобы у меня было хоть какое-то образование, как у нас говорят, для «корочки» — просто, чтобы была. «Все равно она замуж выйдет, работать не будет». Я хотела стать журналисткой, поступить в Петербург. И родители мне не разрешили, потому что одна, Петербург далеко, кавказским девушкам нельзя. А как раз тогда, когда я в Нальчике окончила школу, туда приехал Александр Николаевич Сокуров, открыл свою мастерскую. И я туда пошла. Мама не воспринимала это всерьез, думала: «Пусть поучится, если ей это доставляет радость, все равно замуж выйдет — и все пройдет». Никому от моих занятий худо не было, чем бы дитя ни тешилось. Потом она начала понимать, что это уже серьезно, что я связываю свою жизнь с этим. И с тех пор мама говорит, что она «категорически против» и пора прекращать это все. Остальные родственники думают так же.

— А как тогда удалось противостоять этому «категорическому против»?

— Это каждодневная борьба. Порой становится тяжело, думаешь, что уже невозможно [сопротивляться]. Иногда [приходится] что-то скрывать, недоговаривать. У меня мама и все родственники спрашивают: «А что ты сейчас делаешь?». Чтобы держать все под контролем, мол, не дай бог она что-то не то сказала, что-то не то сняла. Я в этот момент придумываю, говорю: «Моя новая история будет про немецкую девчонку, которая живет в деревне на севере Германии…». Им же не обязательно все знать, зачем?

— Нет ощущения, что бороться всю жизнь невозможно, и в этой борьбе скоро кто-то сдастся: либо ты, либо семья?

— Тут вопрос в том, насколько это мне важно. Я иногда представляю, как бы выглядела моя жизнь, ни будь в ней кино. Она была бы ужасно пустой. У меня нет разграничения между моей жизнью и кино, они так друг в друга вплелись, что, когда я представляю, что этого нет, мне становится совсем нехорошо. Никакой замены этому я найти не могу. Семья, дети… Это все не для меня совсем. Поэтому тут вопрос, на что ты готов ради своей жизни. Но да, всю жизнь бороться кавказским девушкам тяжело.

— А после первого и сразу такого успешного фильма восприятие родственников не поменялось? Они не смягчились?

— Нет, наоборот, только хуже стало. Раньше же у меня были только какие-то короткометражные работы, другой формат. А после этого фильма, после того, как о нем стали писать, была ужасная реакция со стороны моих родственников и даже посторонних людей. То есть у них не случилось осознания, что это точно навсегда моя работа, наоборот, они стали больше бояться из-за того, что на них обратили внимание…

У чеченцев ты не являешься отдельным человеком, есть только стая, семья, род, ты вне их не можешь существовать. Поэтому на родственников сразу посыпались вопросы: «Малика? А чья это сестра/дочь/кузина?». Это внимание пугает [моих родственников]. Многие из них сам фильм не видели. Я пыталась маме показать, она даже до середины не досмотрела. Ей стало как-то скучно, непривычный формат, наверное.

Но у меня уже давно нет цели получить признание от них. Такое желание у меня было, когда я училась в мастерской. Но это больше из юношеского максимализма, ребенок все равно хочет, чтобы родители похвалили, признали. А сейчас, наверное, из-за возраста я уже не жду от них никакой реакции.

— Съемки проходили в ингушском селе Аршты, где проживает много чеченских семей. Большинство актеров — просто местные жители. Как в маленьком ортодоксальном селе нашлись семьи, которые разрешили своим детям сняться в фильме?

— Аршты — совсем малюсенькое село, там все друг друга знают, все друг другу родственники. Может, поэтому местные были более открытыми, по сравнению с тем же Магасом. У меня сложилось ощущение, что чем глубже в села, тем люди дружелюбнее. Я в Аршты много раз приезжала до начала съемок. Знакомилась, разговаривала с местными. Они поняли, что никакой угрозы я не представляю, просто хочу кино снять. Мне кажется, там у самих взрослых было желание чем-то занять местную молодежь.

Я давала им прочитать сценарий. Говорила, что для меня в первую очередь важно снять кино на национальном языке, с настоящими лицами, что нужно о нас говорить. Потому что о нас ничего не знают: не знают, как мы говорим, как мы любим друг друга, как мы ненавидим. Я не знаю, насколько они понимали, что в итоге выйдет, но было нам весело стопроцентно, все село помогало в съемках, я их вспоминаю с большой любовью.

— После того, как фильм вышел, какая у них была реакция? Как изменилась жизнь героев «Клетки»?

— Не думаю, что что-то у них кардинально изменилось. Закончили школу, учатся, развиваются, продолжают жить в Арштах. Им очень нравится там, и я их понимаю. Я бы тоже предпочла жизнь там, чем жизнь здесь, в Германии. Реакция была разная, кажется, они не ожидали большого внимания. Но когда снимаешь, никогда не знаешь, что выйдет в итоге.

Когда в медиа появилась новость, что фильм будет показан на Берлинском фестивале, они испугались. Потому что сразу к ним обратилось внимание: «А это что, твоя дочь? А это что, твой сын? А зачем они снялись в этом фильме?». Это их напугало, конечно. Поэтому первой реакцией был страх. Девчонки, которые играли главных героинь, переживали, потому что в фильме они еще не покрыты, а сейчас они уже в хиджабах. Изменилась кардинально только жизнь девушки, которая играла сестру главной героини Яхи и по сюжету хотела разводиться с мужем. Ей понравилось сниматься в кино, она хочет продолжать.

— В некоторых СМИ писали, что семьи девушек заставили их надеть хиджаб как раз из-за фильма, из-за внимания, чтобы максимально скрыть своих дочерей. Например, «Новая газета» со ссылкой на продюсера фильма Николая Янкина писала, что «Хадижа потеряла всякий контакт с русским миром, ходит в хиджабе и сознательно отказывается от всяких связей с кино». Это так?

— Нет, это вообще никак не связано. Девочки хотели покрыться еще во время съемок фильма. Это было их желание, никто их не принуждал. Во время съемочного процесса Хадижка [Батаева — актриса, которая играет главную роль в фильме, — прим.] говорила, что ей хочется надеть платок. Я ее просила не делать этого, пока не закончатся съемки. Мы на связи были и после съемок фильма, она присылала мне скриншоты постеров и кадров из фильма, которые разлетелись по СМИ и на которых она одна. Спрашивала, можно ли сделать так, чтобы ставили только групповые фотографии, а то она боится внимания к себе одной. Очень переживала опять же, что сейчас она покрыта, а в фильме ходит без платка. Наверное, они надеялись, что фильм просто особо никто не посмотрит и не увидит.

— У нас часто говорят, что худший враг женщины — это сама женщина. И в твоем фильме другие женщины, как крабы в ведре, пытаются утянуть вниз Яху. Почему так? И осознают ли они, что причиняют зло?

— Это не женщины создали условия, где одна женщина угнетает другую. Это все среда, которую выстроил патриархат. Среда, в которой многие женщины из страха ведут себя «по правилам» этого уклада. Выйти за его рамки — опасно. Поэтому у меня это история о месте, где женщина никогда не была на равных с мужчиной. Например, есть начальник, который плохо обращается с подчиненным, а этот подчиненный в свою очередь плохо обращается со своим подчиненным. Тут так же. И эту цепь очень тяжело порвать.

— А есть вообще возможность ее порвать? Есть выход из ситуации, где женщины вынуждены тянуть друг друга вниз?

— Лично для себя я вижу выход в развитии, в просвещении, в свободе думать, в том, чтобы не ограничивать саму себя. Выход мне видится таким. Но если говорить о Чечне, то сначала нужно что-то сделать с этими чеченскими мужчинами [смеется]. Перевоспитать их, взять хорошую дубину, каждое утро бить, чтобы они рано вставали, чтобы доить коров, пахали, как женщины. Чтобы они поняли, как это сложно.

— Пока готовилась к интервью много смотрела, что пишут обычные зрители о нем. И наткнулась на отзыв, где написано, что «свобода» и «чеченская женщина» — это оксюморон. Что ты про это думаешь? И что современные чеченки понимают под «свободой»?

— Все, конечно, по-разному воспринимают свободу. Для меня свобода — это свобода думать то, что я хочу; то, что мне кажется правильным. Замужняя женщина, домохозяйка, у которой много детей, может быть гораздо более свободной любой из нас. Поэтому невозможно сказать, что такое свобода для кавказской девушки.

Но есть вещи, которые нужно проговаривать. В Чечне очень тяжелое положение у женщин, мы видим истории девочек, которые сбегают от семей, их ищут, ловят. Хотя это и единичные случаи, это все равно тотальное насилие над волей человека, над его разумом, над выбором жизни. Это насилие существует, я не могу закрывать на это глаза и говорить, что чеченки самые свободные и все у них хорошо. Пока я росла, у меня было ощущение свободы. Мне казалось, у меня можно все забрать, запереть, но никто не может забрать мои мысли. Никто не может заставить меня думать по-другому.

— Как ты думаешь, живи ты в Чечне, а не в Кабардино-Балкарии, ты бы стала режиссеркой?

— Нет. Как-то я поехала в Чечню, чтобы снять там короткометражку в поселке Алды, где я жила к началу второй войны. Я хотела там снять свою дипломную работу и поняла, что это очень сложно. Я ходила со своей идеей в местный государственный молодежный театр, спрашивала, можно ли устроить у них кастинг актеров. У меня просили дать почитать сценарий, говорили, что мне надо вставить туда историю про то, какой Кадыров молодец, что вот в финале надо обязательно его впихнуть. Я сказала: «Спасибо, нет, до свидания». Пришлось снять в Нальчике.

— Для многих Северный Кавказ — однородное пространство. Как бы ты объяснила людям, в чем разница между Грозным и Нальчиком, почему в одном месте ты можешь снять фильм, а в другом — нет? Время езды между этими городами буквально часа полтора.

— Это особенность Северного Кавказа. Ты едешь через Северную Осетию, там другая религия, другие люди, другая архитектура. Доезжаешь до Ингушетии — и все снова совсем другое. Все рядышком живут, буквально дышат друг другу в спину, но все равно такие разные.

Нальчик тоже ни на что другое не похож. Я была там в последний раз два года назад, сейчас, конечно, не так, как было, когда я там училась. Там раньше было свободнее. Нальчик был очень молодежным городом, там университеты, студенты, много разных национальностей. Мне нравилось, что он такой разнообразный. Мне было комфортно и свободно, и там не было Кадырова. Там ты не ходишь по улице, оглядываясь.

Нальчик сейчас тоже другой. Там пошла сильная исламизация. Не поймите неправильно, ничего против ислама я не имею, я сама мусульманка. Просто иногда как будто это переходит грань, слишком сильно начинает влиять на образ жизни людей. Поэтому теперь и в Нальчике немного не моя среда.

— В Нальчике ты училась у Сокурова, потом училась режиссуре в Гамбурге. Есть ли разница в подходах Сокурова и европейской киношколы?

— Александр Николаевич учил нас смотреть вглубь характера, больше читать книг, развиваться в каком-то широком смысле этого слова. А киношкола здесь, скорее, просто про профессию. В Гамбурге меня учили правильно владеть своей профессией в техническом плане, но в этом нет никакой глубины. Мне кажется, это проблема…

Когда на фестивалях смотришь европейское кино, то замечаешь, что европейцы уже не знают, про что рассказывать. Они не видели всего, что видело, например, мое поколение: ни войн, ничего… У них есть какая-то размеренная жизнь. В общем, все настолько хорошо, что пусто. Я не имею в виду, что надо создавать себе проблемы! Просто как будто жизнь здесь так устроена, что в ней нет какого-то глубокого мыслительного процесса.

Истории в моей киношколе были довольно поверхностными, надо было следовать темам, которые на повестке дня, мейнстримным. И даже это могло бы быть глубоко сделано, но чаще всего просто делают поверхностно, чтобы все всем было понятно, чтобы все было четко проговорено, чтобы не было долгих мучительных молчаний. Здесь как будто обучают тому, что человек либо хороший, либо плохой, либо белое, либо черное. А тому, что человек вообще-то может быть разным, не учат.

— В начале декабря последний фильм Сокурова запретили в прокате. А сам он после этого сказал, что больше не сможет снимать кино в России. У тебя нет такого ощущения, что снимать в России сейчас невозможно, а в других местах ты не сможешь найти истории, которые интересны тебе?

— У меня есть желание и внутренняя необходимость жить и работать на своей родине. Я воспринимаю свою жизнь в Европе просто как этап. Как и многие чеченцы, которые здесь десятилетиями уже живут, но все равно надеются, что смогут вернуться домой. Но в данный момент я понимаю, что, если вернусь, можно забыть про то, что я хочу делать. Молчать в тряпочку, жить унизительной жизнью раба я не готова, поэтому я остаюсь здесь. Но надеюсь, будет время, когда я смогу вернуться домой. Моя мечта — снимать на Северном Кавказе вайнахские истории, но у меня нет ощущения, что в Европе я не могу работать. Я получила грант на свой сценарий. Это снова чеченская история, но уже разворачивающаяся в Европе.

— С презентации фильма прошел почти год. Как он повлиял на тебя и на тех, кто его посмотрел? Какие отзывы ты получала от зрителей?

— Когда были предпремьерные показы, я устраивала зум-разговоры со зрителями. Было очень приятно, что в зале часто были чеченцы, ингуши. Я так радовалась, думала, что ради этого все и было задумано. Мне было важно, чтобы мы говорили о себе. Это маленькая работа, она в целом ничего не поменяла ни в моей, ни в других жизнях. Но на показы ходили наши вайнахские девушки, и разговоры с ними были для меня самым важным результатом фильма. Недавно мне позвонила моя кузина, сказала, что у нее есть родственница, которая хочет стать режиссером, но отец не разрешает. И вот эта девочка-чеченка показала своему отцу отрывки из моего фильма, сказала ему, вот наши девушки тоже этим занимаются. И после этого отец ей разрешил. Вот это для меня главный результат.

Спустя почти тридцать лет после начала чеченской войны события того времени все еще остаются «белым пятном» для большинства россиян: понять их сложно, а в условиях дефицита информации — еще труднее. Амстердамский режиссер Маша Новикова приехала в Грозный после двух кампаний, чтобы запечатлеть их последствия и попробовать осмыслить произошедшее. Однако ее фильм «Три товарища», номинант на премию «Сандэнс», прошел незамеченным для российского зрителя.

«Свобода не за горами» напоминает про один из самых важных и человеколюбивых фильмов о первой чеченской войне.

Почти сразу после окончания обеих чеченских войн вышел документальный фильм амстердамской режиссера Маши Новиковой на основе видеоматериалов, снятых чеченским оператором Рамзаном Межидовым. Большинство кадров — это жизнь двоих его друзей — Ислама Баширова и Руслана Хамхоева — сначала в довоенном Грозном, а затем в городе, объятом войной.

В 2005 году Маше Новиковой удалось выйти на связь с одним из героев фильма, медиком Исламом Башировым, который жил и работал в Нидерландах. От него она узнала о трагичной истории троих друзей. Новикова поехала в Грозный, чтобы встретиться с их семьями, и дома у матери оператора Рамзана нашла огромное количество видеокассет. Из них и получился фильм.

«Когда я это увидела своими глазами, я пришла в ужас. То есть мне показалось, что это нереально. Страшно осознавать, что мы, русские, такое могли сделать. Снимать было очень трудно. Мы ехали на БТРе, у нас в руках были маленькие камеры. Трудно было просто смотреть в объектив, потому что текли слезы, и я ничего не видела, собственно говоря, снимала немножко наобум», — рассказывала Маша Новикова о своей поездке в Грозный во время войны.

По словам самой Новиковой, его главная цель — показать жизнь людей, которых пыталась расчеловечить российская пропаганда.

Довоенный Грозный

Ислам — медик, который учился в Москве. В Чечню он вернулся, чтобы помогать людям. Ингуш Руслан — плотник и водитель. Незадолго до начала войны Рамзан как раз устроился оператором на местное телевидение, поэтому Руслан часто возил его на журналистские задания.

Первые кадры фильма сделаны в машине, в ней сидят трое друзей, из магнитолы играет Deep Purple. Закадровый голос сообщает, что “в то время в Грозном все слушали хард-рок». Голос принадлежит Исламу Баширову, именно он на протяжении всего фильма комментирует то, что мы видим на экране.

Все трое учились в одной грозненской школе, где и подружились. Режиссер хотела снять эту школу, когда поехала в Грозный. Но в самом фильме мы не увидим ее в первозданном виде. Она разбомблена во время войны, стоит на ремонте, когда откроется даже снующие рядом детишки не смогли тогда ответить Новиковой.

42-ая школа г. Грозный вновь открылась лишь в 2009.

Первая часть фильма полна надежды: жизнь Рамзана, Ислама и Руслана только начинается. Молодые люди только-только обзавелись семьями, причем в каждой истории много любви и романтики старого Грозного. Жена Руслана, например, рассказывает, что они встретились на концерте и влюбились друг в друга с первого взгляда. Каждый парень делает работу, о которой мечтал и которой горел.

Ислам говорит, что их жизнь так хорошо задокументирована только потому, что оператор Рамзан никогда не расставался с камерой. Из-за этого фильм настолько интимный и погружающий в себя, в других произведениях такого не увидишь: это возможно лишь тогда, когда друзья снимают друзей, а члены семьи — членов семей.

Предчувствие войны

Тревожное ощущение начинается к середине фильме, когда все чаще появляются люди в военной форме, Рамзан все больше снимает митинги на улицах, на кадрах видны встревоженные и озадаченные люди. Это хорошо передает гнетущее ощущение ужаса от надвигающейся войны. Люди в кадре и Рамзан за камерой еще не знают, что будет, но знаем мы.

Медик Ислам Баширов в 1994 году окончил Дагестанский мединститут и поступил в аспирантуру в Москве. А уже 11 декабря того же года колонны российской военной техники вошли в Грозный. Ислам сразу вернулся домой, чтобы спасать людей. Как он сам говорит в фильме, для него не было разницы, кого спасать, русских или чеченцев: все люди заслуживают помощи.

Один из друзей — Руслан — всю войну возил оператора Рамзана на журналистские задания. В 1995 году, пока он ехал домой к сыну и жене, его остановили российские военные и расстреляли. В фильме можно увидеть вдову Руслана и его подросшего сына уже в 2006 году, когда к ним в Ингушетию приехала Маша Новикова. Она показала им кадры из их довоенной жизни, снятые Рамзаном. Вдова со слезами на глазах говорит, что теперь сожалеет, что оператор снимал ее с сыном больше, чем Руслана.

Рамзан всю первую чеченскую войну документировал то, что видел вокруг: военных, беженцев, матерей, которые искали своих сыновей-солдат. В фильме даже есть съемка из его дома, который российские войска обстреливали в новогоднюю ночь 1995 года.

В 1999 году он снимал колонну чеченских беженцев. Ее также обстреляли, Рамзан погиб вместе с другими мирными жителями.

«Города, где я родился, больше нет»

Медик Ислам уехал обратно в Москву в 1997 году, он работал там анестезиологом в Филатовской больнице в отделении детской хирургии. В фильме он с горечью говорит, что ни города, в котором он родился, ни страны, больше нет.

“Я никогда не скрывал, что работал в госпитале в Грозном. Когда началась новая война, собирался поехать туда снова, но угодил под милицейскую зачистку», — говорит Баширов в 2000 году в интервью «Ъ».

Силовики, которые пришли с обыском домой к Баширову, нашли семейный альбом, где, как пишет «Ъ», среди прочих были фотографии «боевиков» в обнимку с Башировым:

«Говори, сколько голов и ушей отрезал нашим ребятам», — избивая чеченца, говорили милиционеры.

Баширову подкинули взрывчатку, до 1999 года он отсидел в тюрьме в Москве, а затем уехал из России в Нидерланды. Работал там врачом, но страдал от депрессии.

Аида Магомедова