Tag: Чечня

В августе 2023 года чеченские силовики похитили 26-летнюю Седу Сулейманову и насильно вернули ее домой, в Чечню. Девушку увезли прямо из квартиры в Санкт-Петербурге, где она жила со своим парнем. Спустя год правозащитники заявили, что, по их данным, Седу убили родственники.

Парень Седы, отношения с которым могли стать основной причиной ее похищения и, в конечном итоге, убийства, решил начать «новую жизнь» — без памяти о погибшей девушке. Однако все это время Сулейманову продолжает искать ее подруга из Санкт-Петербурга Лена Патяева.

29 января 2025 года Лена вышла на одиночный пикет на мосту Кадырова в Санкт-Петербурге. На ее плакате было написано: «Где Седа? За 10 месяцев следком Чечни не смог найти ее ни живой, ни мертвой». Девушку задержали, она провела два дня в отделении полиции. 31 января суд назначил ей 20 часов обязательных работ по протоколу об организации несогласованной акции.

Последние два года Лена регулярно выходила на пикеты, организовывала флешмобы и даже ездила в Чечню. Все для того, чтобы заставить местные власти ответить на один вопрос: где Седа?

— Вы познакомились с Седой уже после ее побега из Чечни в октябре 2022 года?

— Мы познакомились, когда она жила в шелтере СК SOS в Санкт-Петербурге. Но Седа уже готовилась переезжать оттуда, потому что на тот момент и она сама, и правозащитники думали, что ей ничего не угрожает. С ней в шелтере тогда жила моя подруга Марьям, которая также сбежала от семьи в Ингушетии, она нас и познакомила.

Седа искала жильё, а мне как раз была нужна соседка, чтобы за квартиру меньше платить, поэтому мы съехались. Но мы успели вместе прожить всего несколько дней. Она устроилась на работу в небольшую кофейню, была бариста. Там ее нашел двоюродный брат. Поэтому она снова вернулась в шелтер [в феврале 2023 года двоюродный брат Седы Ахмед Батаев нашел ее место работы. Камеры видеонаблюдения, которые были за стойкой бариста, зафиксировали разговор девушки с родственником. Мужчина спрашивал у нее, где она живет, кто ей помогает, и призывал вернуться домой. Тогда Седа смогла сбежать через заднюю дверь, — Прим. Авт.].

— Когда вы стали вместе жить, вы осознавали риски и для Седы, и для себя самой?

— Нет, я тогда вообще ничего не понимала. В тот день, когда пришел ее брат, я должна была забрать Седу с работы на машине. Приезжаю к кофейне — а ее нет, ларек закрыт. Я обошла все вокруг, не нашла ее и ни с чем вернулась домой.

Только спустя время правозащитники разрешили ей со мной связаться и рассказать все. У меня, конечно, был шок. Я такого вообще не ожидала. После этого я стала расспрашивать Седу о семье. Она сказала, что ее могут убить. У меня это вызвало… даже не недоверие. Скорее удивление: как можно убить свою дочь, сестру? Раньше она говорила, что хочет уехать за границу, потому что, если ее найдут, ничего хорошего не произойдет. Я думала, это скорее паранойя. Просто и Седы, и правозащитники  тогда считали, что ее семья не влиятельная, она не сможет ее отыскать.

Но брат нашел. И стало понятно, что риск был реальный. Еще он сказал ей, что у него есть связи в правоохранительных органах.

— Что Седа вам рассказывала о своей семье?

— Она говорила вещи, которые казались мне противоречивыми. У нее был один старший брат и три старшие сестры. Все они уже замужем, причем сестер выдали рано — в 16–18 лет. А Седа, по их меркам, «засиделась» — к моменту побега ей было 25.

Седа рассказывала, что ее брат Микаил любит ее больше, чем других сестер. Но когда я спрашивала, кто мог бы ее убить, она перечисляла: «Может, дядя. Может, Микаил и убьет». То есть брат у нее был и в списке тех, кто ее любит, и в списке тех, кто может ее убить. Для человека со стороны это звучит как полный бред, а для Седы — реальность, в которой она жила.

— Когда Седа познакомилась со своим парнем?

— Это было весной 2023 года. Ей нужно определиться: или съезжать из шелтера СК SOS и самостоятельно жить в России, или оставаться в их шелтере, чтобы потом с их помощью переехать за границу. Но она очень не хотела тратить годы своей жизни на то, чтобы начинать всё за границей с нуля. Знакомство со Стасом тоже стало одной из причин, [почему она осталась в России]. Они начали жить вместе, и Седа говорила мне, что с ним ей очень хорошо и спокойно. У нее появилось чувство безопасности. Ложное чувство безопасности. Стас говорил ей: «Я тебя защищу». Она в это верила. Расслабилась.

Незадолго до того, как ее похитили, она позвонила маме и сказала ей, что выходит замуж за русского. Она не назвала его имя. Но они его нашли… Наверное, по камерам их вместе отследили.

23 августа 2023 года сотрудники полиции Санкт-Петербурга и силовики из Чечни в штатском поджидали Стаса в подъезде дома, где он жил вместе с Седой. Они потребовали, чтобы он открыл дверь в квартиру, где находилась девушка. Стас вместе с ними подошел к двери, постучал и встал под глазок, чтобы Седа увидела только его. Она открыла. Силовики забрали девушку в отделение полиции, сказав, что она обвиняется в краже украшений на сумму 150 тысяч рублей. В тот же день ее увезли в Грозный.

— Вы помните, как узнали о похищении Седы?

— Я узнала об этом даже не в тот же день. Стас не сразу нам сообщил. Его тоже забрали в отделение. Как только полицейские отдали ему телефон, он написал Марьям. Она сразу позвонила [правозащитнице Светлане] Анохиной и СК SOS. А я узнала уже на следующий день. Я, конечно, испытывала агрессию по отношению к нему. И она никуда не делась. Я никак не могу объяснить или оправдать его поступок. Да, объективно я понимаю: человек слаб, он испугался, не был к этому готов. Но эмоционально — я не могу ему простить, что он дал себя подставить под глазок.

Я уверена, если бы Седа жила со мной или с Марьям, эти силовики не смогли бы заставить нас встать под глазок, чтобы она открыла дверь. Мы бы кричали и вырывались, но точно не стали бы молча и спокойно стоять под глазком, чтобы она открыла. Возможно, итог был бы тем же, менты так и так к ней ворвались бы силой, но мы хоть попытались бы что-то сделать, чтобы помочь ей и предупредить ее.

Первые пару дней нам говорили, что адвокаты разбираются, что правозащитники смогут ей помочь. Мы верили в это…

— Когда вы поняли, что ситуация гораздо серьезнее, чем казалась?

— Когда [уполномоченный по правам человека в Чечне Мансур] Солтаев выложил фотографию с Седой [29 августа 2023 года, через шесть дней после похищения девушки, Солтаев написал, что у Сулеймановой все хорошо, «никаких  нарушений прав и притеснений в отношении нее нет», — Прим. Авт.].

Даже узнав, что ее похитили, я так не испугалась, как в момент, когда увидела эту фотографию. Я поняла, что это теперь не между Седой и ее семьей, это на уровне чеченского правительства, а кадыровцы — страшные люди. Я видела Седу за 10 дней до того, как была сделана эта фотография. И то были два разных человека. Я едва узнала ее на фотографии, долго смотрела, чтобы понять, точно ли это Седа — настолько она была непохожа на саму себя. Поза, одежда, лицо — все было другое. А Стас верил в российские законы, он не осознавал всей серьезности ситуации. Думал, если со СМИ поговорит, перед камерой поплачет, то Седу вернут.

— Почти сразу после похищения Седы правозащитники рассказали, что она была в отношениях с русским парнем. Сам Стас, как вы и сказали, тоже давал интервью — заявил, что принял ислам и хочет жениться на ней. Как человек с Северного Кавказа, я понимала, что это была большая ошибка. Для Седы отношения вне брака — уже отягчающее обстоятельство. А тут об этом узнали все. От такого «позора» ее семье было бы не отмыться. Вы с Седой не обсуждали, что делать, если она исчезнет, если ее вернут домой?

— Нет, у нас не было каких-то четких инструкций от нее. В момент похищения она лишь сказала Стасу: «Ты знаешь, с кем надо связаться». Это все.

Тогда было два варианта: предать историю огласке или тихо ждать. Правозащитники выбрали свою стратегию, и я не хочу сейчас задним числом ее оценивать. Но с учетом чеченских культурных особенностей наличие русского парня для ее семьи — это как красная тряпка для быка. Но у правозащитников была искренняя надежда: показать красивую лавстори Седы и Стаса, продемонстрировать, что у нее есть защита, и тем самым помочь ей.

Эти попытки не спасли ее. Может, если бы тогда об этом написало больше СМИ, если бы Стас был другим человеком — не тем, кто просто поплакал на камеру, а тем, кто поехал бы за ней в Чечню, — все могло бы сложиться иначе.

Возможно, выбранная стратегия стала роковой ошибкой. И нам с этим жить.

— А какие были ваши действия, когда первичный шок после похищения и после увиденной фотографии прошел?

— Я сразу сказала, что готова сделать все, что угодно, включиться в работу. Но правозащитники ответили, что пока ничего делать не нужно. Я думала, что они лучше знают, что они все работают. Но к концу осени 2023 года стало понятно: вообще ничего не происходит. Стас больше не давал интервью, с ним никто не связывался. Тогда я сама начала писать в СМИ — и, не зная, как это устроено, обращалась в провластные издания. Я просто тогда вообще не была в теме, не знала, что есть большие оппозиционные СМИ.

А потом решила выйти на пикет. Долго боялась, что меня убьют, похитят, будут пытать. Даже родителей готовила к тому, что меня могут посадить. Когда в феврале 2024 года исполнилось 150 дней с момента похищения, я приурочила к этой дате свой первый пикет.

— Какой была реакция на пикет?

— В том-то и дело, что никакой реакции не было. Я параноила, боялась выходить из дома, думала, что меня похитят или убьют. Но мне даже угроз никто не писал. Со стороны родственников Седы тоже до сих пор нет никакой реакции. Иногда мне просто оставляют плохие комментарии. Один чеченец как-то написал в личку: «Что с тобой?» — и это все.

— В прошлом году вы же в Чечню ездили, давали показания о похищении Седы. Как все прошло?

— Это была моя инициатива. Я могла дать показания по месту жительства в Санкт-Петербурге, но я захотела поехать в Чечню. Я искала любой повод поехать туда, чтобы побывать в месте, где она жила и была убита. Это был мой ритуал прощания с ней. Я такое горе чувствовала, что не испытывала даже страха за себя. Но потом, когда мы действительно туда доехали с адвокатом, спустя пару недель, у меня уже другие мысли были в голове: я думала, что она жива. И за две недели я столько всего прочла про пытки в Чечне, что тогда мне было страшно уже за себя. Мы с адвокатом поехали туда в конце апреля. Мне было страшно, конечно. Я дала показания, местные следователи были очень вежливые. Может, если бы им приказали, они бы реально расследовали дело Седы. Один из них мне даже сказал: «Вы настоящий друг». Помню, какое облегчение я испытала, когда мы вышли из отделения. Все мои ногти на месте, солнце светит, трава зеленая. Просто у страха глаза велики, я перед поездкой очень накрутила себя. Но ничего в Чечне мы с адвокатом не посмотрели, дали показания и поехали в аэропорт.

— В феврале прошлого года СК SOS написали, что Седа, скорее всего, убита. Вы тоже об этом узнали только после публикации?

— Я это узнала чуть пораньше. Это был полный кошмар. Я сначала не верила, потом поверила, потом снова начала думать, что этого не может быть. Если ее убили, то это произошло, наверное, где-то в ноябре 2023 года. Весной 2024 года адвокату дали посмотреть бумаги из ее дела. Среди этих бумаг было заявление, датированное октябрем 2023-го, что якобы она добровольно в Чечню приехала, пара строк ей написаны и под ними стояла ее подпись. И подпись, и почерк действительно очень похожи на ее. После этого никаких сведений, хоть как-то указывающих на то, что она жива, не было [в начале февраля 2024 года один из журналистов дозвонился до дяди Седы. На вопрос: «Где Седа? Она мертва?» — он ответил: «Где эта шлюха? Как это — мертва? Да вот она тут лежит!». Когда его попросили подозвать девушку к телефону, сфотографировать или снять на видео, он отказался. Правозащитникам также удалось связаться с одной из старших сестер Седы, которая вместе с супругом живет в Швеции. На вопрос, знает ли она о судьбе сестры, женщина ответила, что и она, и ее муж «полностью поддерживают действия семьи». — Прим. Авт.].

— В какой момент вы для себя решите, что уже все — сделать больше ничего нельзя?

— Либо когда ее покажут живой, либо когда все преступники будут наказаны по закону, и восторжествуют право и справедливость. Мне нужно узнать, что произошло. Как ее убили. Кто ее убил.

— При этом вы думаете, еще есть шанс, что ее живой покажут?

— Я не отказываюсь от этой мысли. Объективно понимаю, что шансов мало. Мы с моей подругой Марьям называем Седу Саидой. Это имя она придумала себе, когда жила в шелтере, а потом использовала только его как маркер для новой жизни. Так вот, для меня Саида — это моя подруга. Я верю, что она жива, говорю о ней как о живой.

А про Седу Сулейманову я говорю публично. Я понимаю, что, скорее всего, ее убили.

Это раздвоение помогает мне справляться.

Милана Очирова

Текст написан в сотрудничестве с медиапроектом «Новая Газета Европа».

16 мая правозащитный проект «Марем» опубликовал новость о молодой чеченке Лие Заурбековой. В посте сообщалось, что за три дня до того девушка сбежала от родственников, которые ее тотально контролировали. Обычно «Марем» пишет о своих подопечных в двух случаях: если они успешно сбежали или если им грозит опасность. Лия относилась ко второй группе. 16 мая она оказалась в московском отделении полиции, во дворе дежурила толпа чеченцев, требовавших вернуть им девушку. Отец Лии и вовсе грозился, что если правоохранительные органы не отдадут ему дочь, то подключится «их государство». Под «своим государством» мужчина, конечно, имел в виду кадыровцев. Они и подключились. Ближайший соратник Кадырова и по совместительству депутат Госдумы Адам Делимханов заявил, что по поручению главы республики взял дело Лии под свой личный контроль.

Корреспондентка Милана Очирова поговорила о случившемся с Лией Заурбековой, а также с человеком, который поддерживал ее во время побега.

Глава 1. Семья

Лия Заурбекова — старшая из четверых детей, младшим братьям сейчас 14, 10 и 6 лет. До того как Лие исполнилось 15 лет, девушка вместе с бабушкой по отцу, мамой и младшими братьями жила в Чечне. Отец все эти годы был на заработках в Москве. В жизни своих детей он не участвовал, домой приезжал раз в год. Когда девушка закончила девятый класс, ее мать настояла: либо они живут все вместе с мужем, либо расходятся. Так Беслан Заурбеков перевез семью к себе в подмосковный Красногорск. Там, видя отца каждый день, Лия, как она сама говорит, узнала, что он за человек.

«Дома были постоянные скандалы, ссоры. Отец приходил пьяный, устраивал истерики», — вспоминает Лия.

При этом от Лии Беслан требовал быть «идеальной чеченской девушкой». 15-летней девочке, только закончившей 9 класс, мужчина не дал ни пойти в школу в Красногорске, ни поступить в колледж. У 14-летнего брата Лии  таких ограничений не было.

«Когда ему было удобно, отец включал режим религиозного фанатика. Говорил, что мне надо молиться, не носить юбки выше колена, брюки, надеть хиджаб. Даже когда я спокойно пыталась донести свою мысль, он переходил на крики», — говорит девушка.

Отец не хотел отпускать свою дочь ни в школу, ни в колледж: переживал, что там она начнет дружить с людьми другой национальности. В основном Беслан давил на девушку через ее мать. Это распространенная на Северном Кавказе практика, так диктуют обычаи и местные нормы. Мать Лии, доведенная мужем, могла избить девушку, требовать номера телефонов всех ее знакомых.

Спустя два года, проведенных в четырех стенах, девушка, как она сама говорит, начала сходить с ума. Лия умоляла бабушку, которая осталась в Чечне, поговорить с отцом, чтобы тот дал ей доучиться. Отец пошел на уступку, устроив дочь в московский колледж учиться на фармацевта. Почти каждый день из Красногорска в Москву 17-летнюю Лию сопровождала ее мать. Там же она нашла дочери «правильных» подруг — мусульманок в хиджабах. Через этих девушек мать Лии узнавала, чем занимается ее дочь. Если вдруг они не могли дать полную информацию о всех передвижениях Лии, женщина звонила напрямую в деканат колледжа и требовала предоставить ей расписание дочери.

Во время учебы в колледже Лия устроилась на работу на международную выставку-форум «Россия» на ВДНХ. Этому родители не особо противились, потому что зарабатывая свои деньги Лия могла «слезть с их шеи».

Впрочем, это продлилось недолго: в мае мать Лии запретила ей работать под предлогом того, что это плохо сказывается на учебе. Однако за короткое время относительной свободы Лия успела подружиться со своим ровесником Артемом.

Артем из крупного российского города [название города мы не указываем по просьбе самого парня, — Прим. Ред.], его мать казашка, а отца парень и вовсе никогда не знал. Когда мальчику было около шести лет, его мать вышла замуж за другого мужчину. В браке с ним у нее родился еще один сын. А через четыре года после замужества мать Артема ушла из семьи, пристрастившись к наркотикам и алкоголю.

Отчим позволил Артему жить вместе с ним, потому что не хотел разлучать двух братьев. Однако, как говорит сам парень, этот человек все время его избивал, однажды и вовсе в пьяном угаре чуть не убил. При этом после рассказа об избиениях Артем добавляет, что «в целом это было нормальное воспитание, учитывая, что я не родной ему сын». Через несколько лет отчим сдал Артема в приют. Там парень узнал, что его мать спилась и умерла.

По словам Артема, желание хорошо зарабатывать и путешествовать дало ему стимул учиться. Он поступил в колледж, стал обучаться программированию, нашел работу. На заработанные деньги снял квартиру в Москве и переехал туда.

В столице парень никого не знал, поэтому усердно искал друзей в сети. Так он в декабре прошлого года познакомился с Лией.

О его существовании семья девушки не догадывалась.

Глава 2. Побег

«Сейчас Лия в московском отделении полиции. Сегодня, когда она вышла из дома, то увидела во дворе своего отца. Она вызвала полицию, ее отвезли в отделение, около которого тоже ждали родственники. Там выяснилось, что родня подала ее в розыск как несовершеннолетнюю, хотя ей девятнадцать, — писала 16 мая правозащитная организация ”Марем”. — Лия — чеченка. За дверями отдела ждут ее родственники, и мы боимся, что они хотят увезти Лию в Чечню. А еще мы знаем, что девушки из Чечни чаще всего не возвращаются».

13 мая девушка сбежала из дома спонтанно. Это был первый день после весенних каникул в колледже, в семье все чаще случались скандалы, усиливался контроль. Утром 13 мая Лия положила в сумку вещи первой необходимости, паспорт, загранпаспорт, который девушка сделала, тайком отлучившись из колледжа, за несколько месяцев до побега. И ушла из дома на учебу.

«Я в 11 утра поехала в колледж, написала там заявление, что ухожу в академический отпуск. Вытащила симку из телефона, пошла в отделение полиции, написала там заявление, что ушла из дома по собственному желанию. Затем поехала к Артему, — вспоминает Лия. — Время было шесть вечера, тогда у меня обычно пары заканчивались. И я все сидела с телефоном и думала: может, мне все-таки вернуться домой? Так прошли часы, было уже 10 вечера, и я поняла, что это точка невозврата».

16 мая Лия вместе с Артемом выходила из подъезда, когда увидела во дворе своего отца. По словам девушки, у нее началась паника, поскольку она решила, что раз ее нашли, то семье уже помогает полиция. Они забежали в подъезд и вызвали полицию.

Когда сотрудники приехали, молодые люди вышли из подъезда. Отец Лии заметил сначала Артема, подошел к нему и показал фотографию на своем телефоне. Это был скриншот с камеры их подъезда. На нем — Лия и Артем.

«Отец при сотрудниках подошел ко мне: “Ой, вот же моя дочка!” Стал хватать меня за руки, я вырвалась и стала просить полицейских: “Можно мы никогда не будем с ними пересекаться? Можно они не будут ехать с нами в одной полицейской машине?” Вместе с отцом был его друг и мой дядя», — рассказывает Лия.

И все же сотрудники посадили Лию и ее друга в машину, а на переднее сиденье сел ее дядя. Девушка говорит, что в машине у нее случилась истерика, Артем ее успокаивал. Каждый раз, когда Артем что-то шептал Лие, дядя начинал на них орать на русском и чеченском, требуя от парня не говорить с девушкой и не прикасаться к ней.

Так они доехали до ОВД по району Нагатино-Садовники, там их уже поджидали чеченские мужчины. У отделения была и мама девушки, которая просила дочь вернуться, обещая, что «теперь все наладится». В это время один из чеченцев стал угрожать Артему при сотрудниках полиции.

«Какой-то левый чеченец начал меня хватать, говорил, мол, знает, что я якобы состою в террористической организации и пытаюсь завербовать туда Лию», — говорит Артем.

Полицейские завели Лию в отделение и там стали уговаривать ее вернуться к семье. «Это же твои традиции. Зачем ты убегала, если знала, что так будет?» — говорили Лие силовики.

Из отделения Лия написала правозащитникам в «Марем», те опубликовали новость с призывом звонить в ОВД и требовать от сотрудников обеспечить девушке безопасность. Также «Марем» опубликовала видеообращение самой Лии:

«Я Заурбекова Лия Беслановна, 2005 года рождения. Мне сейчас 19 лет. Я ушла из дома добровольно 13 мая. Написала заявление в отделение, в городе, где я уходила. Жила я в Москве эти несколько дней. Меня нашли родители через полицию, потому что они подали заявление в другой отдел полиции уже в Москве. Соврали, что я несовершеннолетняя, и так меня подали в розыск. У отделения полиции при выходе стоят человек десять точно. Когда мы первый раз выходили, меня схватили прямо на глазах у полицейских. Из страха не можем выходить пока что из отделения полиции, потому что если они на глазах у полицейских сейчас вытворяют такое, я не знаю, что мне могут сделать за пределами территории», — говорила на видео девушка.

Глава 3. Освещение в СМИ и русские националисты

После поста «Марем» к отделению стали съезжаться журналисты. Одними из первых были корреспонденты «Осторожно Media» Ксении Собчак. В своем телеграм-канале Собчак опубликовала видео с места события. На них — чеченцы, которые препираются с представителями правоохранительных органов.

«Мы зайдем, нам надо, чтобы… Это моя дочка, в отделе пусть она будет, она если выйдет, ее потом искать незнамо где. Пока наши не приехали представители», — говорил сотрудникам Беслан Заурбеков.

Собравшиеся чеченцы рассказали корреспондентке «Осторожно Media», что они «хотели все нормально урегулировать» и что они не понимают, зачем девушка живет в Москве.

Когда отец Лии заявил о том, что скоро к отделению приедут представители Чечни, журналистка спросила, кого он имеет в виду, и один из собравшихся ответил:

— Представители государства. Верхушка Чечни.

— Какие-то депутаты Государственной Думы? — уточнила журналистка.

— У нас все депутаты, — ответил ей один из чеченцев.

На тот момент сама Лия и правозащитники решили публично не рассказывать, что вместе с ней находится ее друг Артем. Логика была простая: Лия в любой момент могла попасть в руки родственников, а новость о том, что с ней был молодой человек, ухудшила бы ее и без того плохое положение. Но о «возлюбленном» журналистам рассказал сам отец Лии.

После того как о Лие и ее парне стали писать в СМИ, к истории подключились и русские националисты. Они провели параллели между ситуацией Лии и другой чеченской беглянки, Седы Сулеймановой.

Седа Сулейманова — чеченская девушка, которая также сбежала от домашнего насилия. В августе прошлого года ее похитили чеченские силовики из квартиры в Санкт-Петербурге, где Седа жила со своим русским парнем. Девушку передали родственникам, с 4 сентября 2023 года о ней нет никакой информации. В феврале кризисная группа СК SOS заявила, что девушка могла быть убита собственной семьей.

Одним из первых высказался создатель правого паблика «Мужское государство» Владислав Поздняков, утверждающий, что он «исповедует идеологию национал-патриархата». Он назвал родственников девушки, приехавших за ней, «нацистами».

«По ходу тоже на русского парня запала, как и ее предшественница Седа Сулейманова. Но “денацификаторы” из Чечни, как в Третьем рейхе соблюдающие строгую чистоту расы, пытаются этому воспрепятствовать», — написал Поздняков (орфография и пунктуация авторы сохранены — Прим. ред.).

О судьбе Лии «переживал» и Z-блогер Юрий Подоляка.

«Средневековая дичь в центре Москвы… Вот интересно, а если “согласно традиций” девушку (потом, когда полиция ее выдаст) родственники убьют (а это вполне возможно), тоже реагировать никто не будет?» — возмущался Подоляка (орфография и пунктуация автора сохранены — Прим. ред.).

Правый блогер и нацист Alex Parker и вовсе заявил, что все собравшиеся у отделения чеченцы были «вооружены».

«Как обычно Пыпа вооружил все дикие и недоразвитые народы кроме добрых русских людей и без оружия вынуждены ходить на гражданке даже полковники ГРУ, которых уничтожали невиноуные точики в Крокусе», — написал блогер (орфография и пунктуация авторы сохранены — Прим. ред.).

Все правые блогеры, которые писали об истории Лии Заурбековой, упоминали, что она якобы «встречается с русским парнем», и именно поэтому родственники хотят ее убить. Российские Z-блогеры использовали историю чеченки, чтобы оправдать свою «антикавказскую» риторику. При этом ни один из них ранее не писал о бежавших из северокавказских республик девушках, в жизнях которых не фигурировали «русские парни».

Глава 4. Спасение

Активисты, СМИ и русские националисты, которые писали о ситуации Лии, стыдили российские правоохранительные органы за то, что те якобы «идут на поводу у чеченцев».

После такого давления полиция решила помочь Лие. Пока одни сотрудники ругались с собравшимися во дворе чеченцами, другие вывели Лию и Артема через запасной выход. Оттуда молодые люди поехали в аэропорт.

После этого в историю включился депутат Госдумы Адам Делимханов, который заявил, что взял дело Лии Заурбековой под личный контроль и намерен вернуть девушку родственникам. По словам чиновника, он занимается этим делом по личному поручению главы Чечни Рамзана Кадырова:

«Сразу отмечу, что все это дело в рамках поручения ДОРОГОГО БРАТА, Главы Чеченской Республики, Героя России РАМЗАНА АХМАТОВИЧА КАДЫРОВА находится под моим личным контролем. Мы тесно взаимодействуем и с правоохранительными органами Москвы, и с родственниками девушки — среди них нет никакого недопонимания. Подчеркну, что в соответствии с поручением Глубокоуважаемого Главы ЧР РАМЗАНА АХМАТОВИЧА мы молниеносно реагируем и будем дальше реагировать на подобные инциденты. Данная ситуация будет разрешена в ближайшее время», — написал в своем телеграм-канале Делимханов (орфография и пунктуация автора сохранены — Прим. ред.).

Делимханов также добавил, что Заурбекову ввел в заблуждение некий человек, который «понесет заслуженное наказание по всей строгости закона». О каком именно человеке идет речь, депутат не уточнил.

Уехав из России, Лия записала еще одно обращение:

«Пугает, что к этому делу проявляет внимание Делимханов, — очень боюсь, что меня будут искать, найдут и насильно вернут обратно. Прошу оставить меня в покое, также не настраивать против меня чеченские власти», — говорила девушка.

Сейчас Лия и Артем живут в другой стране, где именно, мы не сообщаем в целях безопасности молодых людей.

«Я абсолютно не жалею, что сбежала, — рассказала “Новой-Европа” и “Свободе (не) за горами” Лия. — Я тоскую по младшему брату, иногда мне становится страшно, но в целом я считаю, что все сделала правильно».

Об этом же говорит и Артем. Парень не был готов к такому развитию событий, до побега Лии он не знал о похожих ситуациях, не знал об истории Седы Сулеймановой.

«Честно говоря, у меня пару раз проскакивали мысли: а во что я ввязался, — но я все еще верен своим идеалам. Конечно, страшно и опасно… Но ради любимого человека я все сделаю. Мы сейчас больше думаем о том, как нам квартиру найти, жить тут. Первое время помогали правозащитники, находили нам жилье. Теперь мы самостоятельные. У меня есть планы по поводу работы, хочу новую найти, надо статус беженцев в новой стране получить, на языковые курсы пойти. Лия очень хочет поступить в университет. В общем, жизнь начинается», — говорит Артем.

Тем временем отец Лии продолжает поиски.

«Лию никто не отпускал. Все делали для того, чтобы она не уехала, но ей удалось убежать. Уехала, как будто я ей враг, скрывается теперь от меня. Нам пока на связь с ней выйти не удалось. Но мы будем продолжать поиски. Наши старшие сказали, что помогут найти ее, а тот, кто ее ввел в заблуждение, вот этот парень, будет наказан, — говорил Беслан Заурбеков. — Я с этим парнем виделся как-то. У нас свои законы. Четких условий наказания такой девушки нет. В общем, так нельзя. Если ослушаешься, будут проблемы, но это надо быть сумасшедшей».

Заявления девушки о физическом насилии Заурбеков назвал выдумкой и добавил, что у нее нет никаких доказательств.

Милана Очирова

Чеченскую спортсменку Аминат Эльбукаеву в Швейцарии избили пятеро парней, которым не понравилось, что девушка может заниматься боксом. У Аминат сотрясение мозга, сломаны ребра и рассечено лицо. Швейцарская полиция успела задержать нападавших в тот момент, когда они пытались покинуть страну. Однако инициатор нападения на девушку живет в Чечне, и его уже неоднократно обвиняли в организованной травле других чеченских женщин.

«Свобода не за горами» разобралась в подробностях нападения и рассказывает все, что известно об этом деле и его предполагаемом организаторе.

Пятеро мужчин 2 июня напали на чеченскую спортсменку Аминат Эльбукаеву, которая живет в Швейцарии. Об этом она сообщила в своем Instagram-аккаунте, записав видео сразу после нападения.

«Вы, наверное, думаете, что совершили большое дело? Потом ваши матери будут кричать: «Моего сына ни за что посадили!» Я обращаюсь к матерям, знайте, чем занимаются ваши дети. Я не оставлю это дело без обращения к властям, я расскажу властям», — говорит на видео Аминат Эльбукаева. У девушки все лицо в крови [обращение переведено с чеченского «Свободой не за горами», — прим. ред.].

Под видео девушка написала, что заставит нападавших ответить за свои действия и назвала их трусами. Позже стало известно, что у Аминат сотрясение мозга, перелома ребер и сеченой раны над глазом.

Уже через два дня после произошедшего девушка опубликовала видео, где она боксирует, и написала, что нападение связано с ее профессиональной деятельностью. По словам Аминат, нападавших не устроило, что она занимается спортом. При этом девушка подчеркнула, что ислам и чеченские традиции подобное насилие в отношении женщин не поощряют, и призвала не «не трогать» семьи нападавших.

«Да я занимаюсь боксом но это не означает что какой то Мужчина может придти ко мне и бить меня. Так как я занимаюсь этим спортом с разрешением моего отца и моих родственников. Я не оставила этот путь из за того что меня избили», — написала Аминат [орфография и пунктуация автора сохранены, — прим. ред.].

Чеченская блогерша Liyen Sheik из Германии в своем Intstagram подтвердила, что Аминат Эльбукаевой действительно часто поступали угрозы от чеченских парней. Они заявляли, что убьют Аминат за то, что она занимается боксом, утверждает блогерша.

Она также раскрыла подробности произошедшего: согласно ее информации, на Аминат напали сзади, скрутили и начали бить ногами. Мужчины повторяли, что передают привет от некого Касима. Именно он, по словам пользователей соцсетей, начал травить Аминат и призывал остановить ее.

«Если бы она не была профессионально подготовлена к самообороне возможно ее уже не было бы в живых», — пишет Liyen Sheik [Орфография и пунктуация автора сохранены, — прим. ред.].

О том, что нападавшие передавали Аминат «привет» от некоего Касима, говорила и другая чеченская блогерша Малли Абубакарова. Она же добавила, что Касим регулярно занимается травлей девушек.

«Он и мне целое видео посвятил, а в комментариях под его видео призывают убить меня ) он и Амину травил – только из за того что она профессионально занимается спортом», — рассказывала Абубакарова [орфография и пунктуация автора сохранены, — прим. ред.]. Этот текст репостнула себе в Stories и сама Аминат.

Касим, о котором говорят девушки, — это чеченский блогер. Его настоящее имя — Баймурадов Тамирлан, выяснила корреспондентка «Свободы (не) за горами». Весь его контент — это нравоучения на чеченском языке. «Не (за) горами» связалась с Баймурадовым и спросила, считает ли он себя виновным в нападении на Аминат. Касим в ответ лишь прислал отрывок из прямого эфира в TikTok самой Эльбукаевой. На нем девушка говорит, что не знает о причастности Касима к нападению. На дальнейшие вопросы блогер отвечать не стал и просто заблокировал корреспондентку в соцсетях.

В Stories Касим опубликовал свою фотографию с текстом на чеченском: «Переживая за честь своего народа, я просто назвал неправильное неправильным. Как вы меня замучили из-за этого. Моя нелюбовь к плохому так же сильна, как моя любовь к матери».

О травле из-за слов Касима «Свободе (не) за горами» рассказала еще одна чеченка, которая на момент публикации перестала вести свой бьюти-блог «из-за выгорания». По словам девушки, именно тематика аккаунта стала причиной травли:

«Меня реально замучали тогда. Угрожали, что побреют меня, потому что я показываю, как делаю мейк-ап или какую новую одежду нашла. Хотя я покрытая и скромно выгляжу. Но даже если нет, это какое их дело? Мой аккаунт всегда был для женщин, этим аккаунтом я кормила свою семью».

О нападении на Аминат Эльбукаеву высказался и чеченский правозащитник Абубакар Янгулбаев, который сейчас живет за пределами России. Он назвал самого Касима и нападавших «далекими от ума и воспитания»:

«Эти горе-герои исподтишка толпой напали на девушку со спины и избили её, а потом скрылись. У девушки в итоге разбитое лицо в крови».

Янгулбаев также обратился к нападавшим и сочувствующим им с вопросом, почему они ничего не говорят известным чеченским бойцам MMA. Те выступают в коротких шортах и с голым торсом, в то время как, по исламу, мужчине строго запрещено показывать участки своего тела между пупком и голенью. Упомянул Янгулбаев и звезду мирового MMA Хамзата Чимаева, который находится под личной протекцией Рамзана Кадырова.

По данным Янгулбаева, все нападавшие на Эльбукаеву уже задержаны. Об этом пишет и «Эхо Москвы»: пятерых чеченцев задержала швейцарская полиция, когда они пытались выехать из страны. Сам Тамирлан Баймурадов (Касим) живет в Чечне.

Сама Аминат обещает продолжить заниматься спортом, несмотря на негативные комментарии и агрессию. Как объясняет девушка, бокс ей нужен в том числе для того, чтобы при необходимости она могла себя защитить. В своем прямом эфире уже после нападения Аминат заявила, что она не бросит бокс и выйдет на тренировку сразу, как ей станет лучше.

Аида Магомедова

На протяжении двух лет войны в Украине на поле боя сталкиваются друг с другом чеченцы, которые оказались по разные стороны линии фронта. С одной стороны — кадыровцы и люди, которых власти Чечни отправляют на фронт в качестве наказания. С другой — чеченцы на стороне Украины, для которых еще одна война стала возможностью отомстить России за чеченские «кампании».

«Свобода (не) за горами» рассказывает, как чеченцы по обе стороны баррикад оказываются на войне, что происходит с ними на фронте и что они думают о войне.

Войска Кадырова

Глава Чечни Рамзан Кадыров с начала войны регулярно отчитывается об успехах чеченских отрядов на фронте. В прошлом году он заявлял, что в зоне боевых действий находятся более 7 тысяч бойцов из Чечни, а всего с начала военного конфликта в них приняли участие 36 тысяч человек из республики.

По заверениям властей, чеченцы едут на фронт добровольно. Однако есть свидетельства насильственной мобилизации: об этом говорят жители региона, правозащитные организации и появившиеся ограничения на выезд. Например, жителям Чечни моложе 30 лет перестали выдавать загранпаспорта без присутствия старших родственников. МВД республики объяснило это «интересами Российской Федерации», сообщала правозащитная организация СК SOS.

По данным правозащитников, на войну отправляли и задержанных за какие-либо провинности. При этом на людей не составляли протоколов и не предъявляли им официальных обвинений, а просто сажали в подвал на несколько месяцев. Затем им предлагали свободу в обмен на участие в войне.

О принудительной отправке на войне рассказывали и братья братья-оппозиционеры Янгулбаевы: по их словам, почти всех их мужчин-родственников по отцовской линии принудительно отправили на войну. Цель — наказать самих братьев, которые администрируют критикующий Кадырова телеграм-канал 1ADAT.

Янгулбаевы не единственные, кому Кадыров мстит через родственников. Так, в мае прошлого года задержали племянника одного из лидеров чеченского сепаратизма Аслана Закаева Хусейна. У мужчины была инвалидность, он перенес несколько операций на позвоночную грыжу. Однако это не помешало кадыровцам отправить Хусейна на войну в составе группы из 200 «провинившихся» человек. Вина самого Хусейна была лишь в том, что он племянник Закаева.

«Ты ничего не можешь сделать, когда тебя как мясо отправляют под бомбы»

Среди этих «провинившихся» был и собеседник «Свободы (не) за горами» 28-летний Алихан Г. [имя изменено по просьбе героя, — прим. редакции]. По словам парня, к нему домой кадыровцы вломились весной прошлого года только из-за комментария, критикующего местную власть.

В составе спецназа «Ахмат» Алихан провел на фронте три месяца, вернулся домой, как он сам говорит, только благодаря тому, что был ранен.

Интервью Алихан начал со слов: «Я никого не убивал»:

Наверное, я не жалею, что попал на фронт. Если откинуть все остальное, я просто еще больше [убедился], какие они. Сейчас же говорят «тик-ток войска, тик-ток войска». Типа вот люди Кадырова там ничего не делают, просто отсиживаются. Но это не так. Они делают много плохого и украинцам, и друг другу. Какие-то вышестоящие считают, что у них есть право на все: бить нас, издеваться. Вы понимаете, как себя должен чувствовать чеченец, которого унижают прилюдно? Мне казалось, неужели вот мы даже это стерпим? Но мы терпели. И приказы выполняли. Но я никого не убивал.

На тренировочном полигоне Алихан провел всего несколько дней. На фронте парень пытался отсиживаться в окопах или просто подальше от боевых действий: «Но ты ничего не можешь сделать, когда тебя как мясо отправляют [под бомбы]».

Алихан был ранен в октябре, разорвавшийся поблизости снаряд лишил его руки.

— Клянусь, я испытал облегчение, [когда очнулся] в больнице. Я же думал, что вообще тогда просто погибну, думал, что я скажу, когда перед Аллахом предстану. «Я как идиот погиб на войне, которая вообще ничего хорошего никому не несет, которая не имеет отношения к моей религии, за каких-то неверных президентов»? — вспоминает Алихан. — Это что меня ждало бы? Хотя я так говорю, как будто, [если умру сейчас], меня ждет что-то хорошее.

По словам Алихана, деньги, полученные от государства, 150 тысяч, он отдал родителям. Сам, говорит парень, к ним и «не прикасался». Сейчас он пытается копить на протез и на переезд из Чечни.

«Но кому сейчас нужен человек, который на Украине воевал? Кто мне поверит, если я скажу, что никого не убил?», — говорит он.

Батальон Шейха Мансура

Против Алихана и его сослуживцев воевали чеченские добровольцы, которые находятся на фронте с 2014 года, когда начались боевые действия на Донбассе. Тогда некоторые чеченцы, в нулевых вынужденные покинуть свою родину и затем проживавшие в Европе, приехали в Украину, чтобы продолжить борьбу с Россией.

Они сформировали два чеченских батальона — имени национального героя Чечни Шейха Мансура и имени первого президента Чеченской Республики Ичкерия Джохара Дудаева. Возглавили их два участника российско-чеченских войн — Умхан Автаев и Иса Мунаев. Иса Мунаев погиб 31 января 2015 года от разрыва снаряда в боях за Дебальцево. После его гибели командиром батальона стал Адам Осмаев, который проходил обвиняемым по делу о попытке покушения на президента Владимира Путина.

А в прошлом году батальон имени Шейха Мансура создал и Кадыров. Видимо, в попытке «приватизировать» имя национального героя, который, к слову, возглавлял восстание против Российской империи в 17 веке.

Кадыровский батальон имени шейха Мансура возглавил Руслан Геремеев — подозреваемый по делу об убийстве оппозиционного политика Бориса Немцова. В 2016 его вызывали на допрос, однако Геремеев просто не явился в суд. Его племянник Артур Геремеев тоже проигнорировал заседание. По данным «Коммерсанта», Руслану Геремееву не смогли вручить повестку в суд, потому что его не было дома.

Геремеев, которого российское правосудие «не могло найти» почти десять лет, нашелся воюющим в Украине.

Его впервые заметили в марте 2022 года, на кадрах опубликованного Кадыровым видео. По словам главы Чечни, Геремеев руководил подразделением, которое «с помощью Всесильного Аллаха отбило нациков и захватило административный центр Мариуполя». А в октябре прошлого года его повысили до главы батальона имени шейха Мансура.

«Я воюю, чтобы отомстить за тысячи чеченцев, которых убили русские. И за украинцев»

Собеседник «Свободы (не) за горами» Заур, воюющий на стороне Украины, заявил, что для него, как и для многих его сослуживцев, Геремеев — «желанная цель».

На войну Заур поехал из Германии. По его словам, первый год войны он колебался, но в 2023 году на фронте погиб его товарищ:

«Во время первой русско-чеченской войны, мой дом разбомбили, старшего брата и отца убили. Я в 14 остался главой семьи, следил за мамой, сестрой, чтобы у них все было хорошо. Сейчас я воюю, чтобы отомстить и за своего отца с братом, и за друга, и за тысячи чеченцев, которых убили русские. И за украинцев».

На вопрос «Свободы (не) за горами» о том, что он чувствует, когда думает о том, что воюет еще и со своими земляками, Заур отрезает, что они не «земляки, а вырожденцы».

«Если вы про какой-то там диссонанс или жалость хотите услышать, у меня этого нет. Как нет и у них. Они же пытают и держат в заложниках всех наших людей в Чечне», — продолжает Заур.

По его словам, ему не нравится, что вот уже несколько поколений чеченцев только и делают, что живут войнами и ничего, кроме войны не знают, но «виновата в этом Россия».

Как и Алихан, Заур хочет вернуться домой:

Там условно никакой злости не хватит на то, чтобы годами воевать и при этом оставаться вообще адекватным. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось, и я не хочу тут умереть, но и мои отец с братом умирать не хотели.

По словам мужчины, на фронте он не ради денег, никаких выплат он и не ожидал: «Какие деньги, когда на экипировку элементарную просто весь народ скидывается? Тут денег не сделаешь, только если ты не кадыровский холуй».

Сколько сейчас чеченцев воюет на стороне Украины, Заур не знает. Говорит, что счет может идти на сотни. В прошлом году издание Politico заявило, что их всего 150-200 человек.

Сколько погибших, также не известно. Реальные цифры скрывает и сторона Кадырова. Однако по последним подсчетам «Медиазоны» за два года войны погибло 242 чеченца.

Автор: Аида Магомедова

Фестиваль «Чартова дюжина» в Лужниках, 2004 год. На сцене трое музыкантов, голых по пояс. На торсе вокалиста Артура Ацаламова нарисован флаг Чеченской республики Ичкерия, на гитаристе — флаг Ингушетии, на басисте — России, на барабанщике Сергее Золотухине [сыне актера Валерия Золотухина, — Прим. авт.]— также флаг России. Музыкант поет песню «На моей луне», которая в тот момент возглавляла многие российские чарты. Идет вторая чеченская война. На сцене группа «Мертвые дельфины».

Артур Ацаламов совсем недавно уехал беженцем из Грозного, охваченного войной. И он же написал, возможно, главную песню о тех событиях — «Мертвый город». От лица человека, который был их свидетелем.

Мы, дети из ада

Нам солнца не надо

Слезами напьемся

Смеемся

Нас трогать не надо

И к вам, как награда

Наш смех донесется

Из ада

Эту песню я впервые услышала еще ребенком, в Ингушетии. В начале нулевых там жило много беженцев из Чечни. Иногда по вечерам взрослые и дети собирались у кого-то дома, и на кассетном магнитофоне слушали «Дельфинов». Тогда я еще не могла до конца понять, о чем поется в «Мертвом городе». Теперь, спустя почти два десятилетия, песня заиграла для меня по-новому. Очередная война, очередной город «накрыло одеялом из холодной тучи, и его не стало». Сейчас «Дельфинов» часто слушают украинцы, на стриминговых сервисах Киев в топе по прослушиваниям. Если раньше под клипом на эту песню на Youtube люди в основном желали, чтобы войны не повторялись, то после вторжения России в Украину многие комментаторы пишут о том, что текст обрел для них новый смысл.

26 февраля 2022 года солист группы Артур Ацаламов был гостем в эфире радиостанции «Комсомольская правда». Это был неожиданный выбор гостя в эфир государственного СМИ на третий день полномасштабной войны. Ведущий, представляя Артура, не без гордости заявил, что Россия всегда много воевала, и каждое поколение с 1945 года имеет своих ветеранов боевых действий.

«Венгрия 1956 год, Чехословакия 1968, конфликт на острове Даманский в 1969, Афганистан в 1979, Чечня в 1995 и 1999. Артур Ацаламов — лидер группы «Мертвые дельфины» — видел, что происходило в Чечне. Он там жил, он там рос, и что такое война Артур знает не понаслышке», — говорил ведущий в подводке, очевидно, не ощущая разницы между ветераном и свидетелем преступления.

Артур начал свою речь со слов о кадрах, которые «шокируют своей похожестью»:

«Очень многое прямо как тогда. И раны, которые, казалось бы, со временем затянулись, опять дали о себе знать. Глядя на страдания людей, оказавшихся в центре этих событий, не желая этого… Группа «Мертвые дельфины» родилась в войне, и песня «Мертвый город» — это музыкальный памятник тем городам, которые были разрушены в войнах. Время, когда такие песни перестанут быть актуальными, будет счастливым временем. Но, видимо, не сейчас».

После этих слов в эфире начинает играть песня, которую Артур представлял.

С прошлого года во всех аккаунтах группы опубликованы посты об отмене их концертов. Это было решением самих музыкантов.

— [С отменой концертов] все не так однозначно. Мне в начале войны написал один человек из Украины: «А вам не стыдно давать концерты, пока идет война? Налоги с них идут на ракеты!», — рассказывает мне Артур Ацаламов. — Риторика дурацкая. С налогов наших концертов можно максимум сфотографировать ракету, отправить эту фотографию в Украину и надеяться, что она там взорвется. Я поймал себя на очень сильном желании ему ответить. Я хотел написать: «Дружище, если бы я играл сегодня концерты, мне не было бы стыдно ни перед кем из вас. Когда Ельцин, а потом Путин убивали меня, украинские группы спокойно ездили в Россию, российские — ездили в Украину. [Певец Юрий] Шевчук, который ездил петь для российский военных, воспринимается как герой, пацифист. Никто из них не задумывался, как там Артур, жив ли он, есть ли у него еда. Для вас это была чужая проблема». Потом я понял, какой сволочью я буду, если так напишу. Я подумал: «Они, наверное, не переживали за меня, потому что не были в той ситуации доселе и не знали, как плохо мне и моему народу. А я знаю, каково им».

Последний концерт «Мертвых дельфинов» был в октябре 2021 года, тур на 2022 был запланирован еще до начала войны, но затем группа его отменила.

1.

В 1993 году мать 16-летнего Артура вместе с ним уехала в город Братск в Иркутской области, где жил его отец. По словам Артура, в новом городе он очень быстро затосковал по родине.

— Грозный тогда был шикарен. Да, грязный, неухоженный, пыльный, но атмосферно это было лучшее место и лучшее время для меня тогда. Все самое родное и дорогое было там. Я стал просить родителей разрешить мне вернуться. Я сказал: «Я вернусь сам, все будет хорошо. Не переживайте, я закончу там школу и поступлю в нефтяной институт», — вспоминает Артур.

Родители сдались. Парень вернулся в Чечню, жил один. В 90-х годах в Грозном была радиостанция «Восток ФМ», очень популярная среди молодежи, потому что ее ведущие ставили не стандартную кавказскую музыку, а западные хиты. По словам Артура, вернувшись в Грозный, он захотел работать на этой радиостанции.

— Я не помню, как я узнал адрес радиостанции, пришел туда, дверь мне открыл Руслан Цебиев [чеченский тележурналист, виджей «Восток ФМ», убит снайпером в 1995 году, — Прим. авт.]. Я попросился у них работать, но даже не знал, что я могу и умею делать. Руслан дал мне синтезатор, сказал, что ему нужна музыкальная перебивка для эфира. Попросил сделать ее на основе «I just called» Стиви Уандера. Может, он так завалить меня хотел, или просто проверить… Я же никогда в жизни не держал в руках синтезатор. Несколько часов я интуитивно разбирался, как что работает, наиграл ему мелодию. Так меня и взяли, — вспоминает Артур.

Довольно быстро Артур получил место ведущего, он виджеил в утреннее время:

— Рассказал про новости, музыку. Иногда такая отсебятина была, когда я представлял композиции. Мог ляпнуть что-то вроде: «А сейчас я отправлю вас всех в дебри свирепых мамонтов, у нас в эфире группа Metallica», — смеется Артур.

Через пять месяцев после возвращения 17-летнего парня застала война. Несмотря на то, что российские войска уже заходили на территорию республики, по словам Ацаламова, многие мирные жители не верили в то, что это и правда начало войны. Но в новогоднюю ночь 1994 года произошел штурм Грозного. «Так же, как было и с Украиной», — отмечает Артур.

— Я видел, как мои сверстники теряли и хоронили своих близких. Мне было легче, я был там без семья. Если бы я погиб, то один, я бы уже ничего не чувствовал все равно. Но будь это мама, отец, не знаю, как бы я это пережил…

— Как 17-летний парень воспринимал происходящее?

— Если совсем цинично, то как «вспышка слева — прыжок вправо, вспышка справа — прыжок влево». Вот весь курс выживальщика в военных условиях, который не гарантирует ничего.

Страшнее всего Артуру было во время первых бомбежек. В основном это были минометные обстрелы. Парню тогда казалось, что такие обстрелы «лучше», например, града, потому что в полете издают свистящий звук — если его слышно, значит, есть доли секунды на поиск укрытия.

— В соседнем с нами доме жила русская бабушка, я знал ее с детства. Она иногда ходила в орденах, поэтому мне казалось, что она фронтовичка, но может это были и какие-то трудовые ордена.

Она была невысокого роста, все время курила термоядерные сигареты «Беломорканал» и была сухая-сухая. Жила на седьмом этаже. Когда нас в очередной раз бомбили, снаряд залетел в ее квартиру. Ее сын тогда сильно был ранен, его увезли, а сама старушка погибла. Один из соседей стал звать кого-то, кто может помочь спустить и похоронить ее. Пришлось мне. Когда я поднялся, я увидел ее странно вывернутое тело. Мы его положили на какую-то простынь с дивана, стали спускать с седьмого этажа. Я знал ее с детства. Из-за того, что мама работала на хлебопекарном заводе, у нас дома были масло, булки. Эта старушка приходила иногда что-то у нас попросить. Но в момент, когда я тащил ее тело, все, о чем я мог думать: «Боже мой, почему она такая тяжелая? Она же такая маленькая, почему так тяжело ее нести». Меня не трясло, только вот этот вопрос был в голове. Возможно, моя психика меня так защищала от шока, я ведь нес тело бабушки, на глазах у которой я рос.

Еще у меня был приятель, старше меня на несколько лет. В подвале его дома мы оборудовали самодельный спортзал, потому что нам разрешили жильцы. Мы там постелили линолеум, принесли гантели, перчатки. Он любил вот этот бессмысленный вид спорта айкидо, а я был его спарринг-партнером. Он пропал во время войны, когда была морозная зима. Его отец искал месяца полтора, он ходил с санями, чтобы положить на них тело сына, когда найдет. И еду с собой носил, в надежде, что сын живым найдется. Он нашел его, мертвого. Отец нес его тело на санях, которые очень громко скрипели, через весь город. Помню синее-синее тело своего приятеля, с дыркой от пули над левым глазом. Это было второе сильнее впечатление.

Потом, по словам Артура, он привык и к смертям, и ко всем ужасам.

— Помню отчетливо один момент. Я шел в сторону своей улицы, и внезапно поразился тишине. Ни единой души не было в большом-большом районе. Здания стоят побитые, и небо свинцовое. Я никогда до этого не видел такого неба над Грозным. Это был февраль, второй месяц войны. Оттуда и пришла потом строка «город накрыло одеялом» [из песни «Мертвый город», — Прим. авт.], а потом уже «здесь порвано начало свинцом одеялом» [из песни «Свинцовое одеяло», — Прим. авт.]. Я тогда подумал: «Как после ядерной войны, ни души».

До начала 1996 года Ацаламов оставался в Чечне. Связи с семьей не было несколько лет. Встретился он с ними уже только в 1998 году, когда смог полететь в Братск через Москву.

2.

В начале 1996 года Артур беженцем уехал в Ингушетию. Там он жил у разных местных жителей. Немного отойдя от переживаний, связанных с войной, он решил найти работу и пошел в местную филармонию, которая тогда в основном состояла из народников: ансамбль национального танца, балалайки, народные песни. В Ингушетии в 90-х появлялись местные рок-группы, которые давали местечковые концерты в филармониях, в ДК. Возможно, Артуру повезло, потому что в тот момент, когда в филармонию пришел он всякие электрогитары достаточно плохого качества бесхозно лежали в складах, ими никто не пользовался.  Артур сказал, что разбирается в звуковой аппаратуре, и его взяли работать звукорежиссером. В свободное время он брал ненужные ансамблю инструменты, учился играть, затем — придумывать аранжировки для своих произведений. Там с местными ребятами он собрал первый состав группы, тогда еще с названием Non-Stop, и давал концерты.

Свое творчество Артур тогда не воспринимал как «антивоенное». Ингушетия была самым «облученным» войной в Чечне регионом, там, по словам музыканта, антивоенные посылы «некому было направлять», все и так все понимали. «Это как в лес с елками принести еще одну елку», — говорит он.

В начале 2000 года «Мертвые дельфины» перебрались в Москву. Еще через год демо-версии их песен попали к продюсеру Михаилу Козыреву, который решил, что группа из Грозного — это диковинка, которую стоит подсветить, отправив сразу на фестиваль «Нашествие».

— Вот вы приехали из военного Грозного, выступаете перед российской публикой. Война в вашем регионе еще идет. У вас не было какого-то диссонанса? Или чувства вины? — спрашиваю я Артура.

— У меня даже мыслей вот таких не было. Я тогда, даже не разбираясь в политике, понимал, к кому должна быть адресована моя ненависть. Ненависти к народу у меня не было никакой. Я тогда сталкивался с критикой от своих земляков: «Они нас убивали, а ты для них поешь». Я пел для всех, и для русских, и для тебя, чеченца, если ты хочешь это услышать, и для тебя, тувинец, башкир, татарин, украинец. Когда песня «На моей луне» была в топе чартов, произошли теракты на фестивале [речь идет о теракте на рок-фестивале «Крылья» в Москве 5 июля 2003 года. Смертница Зинаида Алиева взорвала себя в толпе посетителей фестиваля, погибли 12 человек, 52 были ранены, — Прим. авт.]. Вот представь себе имидж моего народа. Я для всех террорист. Мне не раз об этом говорили, ставить мои песни в ротацию не хотели именно из-за того, что я чеченец. Один из телевизионщиков мне сказал, что чеченец в России рок-звездой не будет никогда, а если я хочу продвинуться, то надо поменять имя и фамилию. Другой продюсер мне сказал, что ему кажется прикольной моя группа, но он боится, что если со мной возникнут финансовые разногласия, то я позову разбираться своих земляков. А у меня и в мыслях такого не было. Я понимал, какой у меня фон, понимал, какой имидж у моего народа. Но мы не заслуживали того, что с нами происходило. Я пытался доказать, что мы, чеченцы, также же люди, как и все.

— Нет ощущения, что положительный результат у этого все-таки был?

— Я тогда был как Дон Кихот, бился с ветряными мельницами, КПД был нулевой. Сейчас я понимаю, что это было глупо. Это не было нужно ни многонациональной России, ни моим землякам. Мне надо было заниматься конкретно собой и послать всех к черту. Я проиграл по всем фронтам, без иллюзий. Конечно, ни черта я не изменил. Нас как ненавидели, так и ненавидят. Нас как не было жалко никому, так и не жалко никому до сих пор.

К концу нулевых группа «Мертвые дельфины» переживала тяжелые времена. В 2007 году повесился в своей квартире 27-летний барабанщик группы Сергей Золотухин, сын актёра Валерия Золотухина.

После этого по просьбе бас-гитариста группы Александра Помараева, слово «мертвые» в названии было заменено на «живые», чтобы «не привлекать горе». Но в 2011 году был убит сам Помараев. По версии следствия, убийство Помараева может быть связано с его коммерческой деятельностью: он был директором фирмы, занимающейся размещением наружной рекламы в Москве.

Пару лет после этого группа провела в затишье. В 2013 году Ацаламов решил возродить коллектив с новыми музыкантами и новым названием — «Дельфины». Но группу «Дельфины» особенно никто не воспринял, решение музыканта его слушатели тоже не поняли. Поэтому «Дельфины» довольно быстро снова стали «Мертвыми» — и пошла работа. Туры по России, новые альбомы…

А сейчас «Мертвые дельфины» снова в простое, концертов не дают, а Ацаламов говорит, что группа теперь «не основа его жизни».

3.

Владимир Путин, на тот момент председатель правительства РФ, на одной из пресс-конференций в 1999 году сделал свое известное заявление о сортирах: «Мы будем преследовать террористов везде. В аэропорту — в аэропорту. Значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим, в конце концов. Всё, вопрос закрыт окончательно».

—  Путин начал свой политический путь с того, что стал убивать меня, чеченский народ. Фраза «замочим их в сортире» очень понравилась россиянам. На убийстве чеченцев взлетел его рейтинг. У меня с самого начала не было иллюзий об этом парне, а тогда почти вся Россия была в него влюблена. Я знал, что он монстр, потому что ко мне он сразу проявил агрессию. Он забрал у меня свободу. Чечня никогда не была государством, мы не знали, как строить государство. И вот, наконец, первую войну мы выиграли, у нас появилась эта возможность, но он пришел и забрал ее. Он не стал искать какие-то адекватные механизмы, он просто пришел и начал меня убивать. Как только в судьбе чеченского народа появилась Россия, чеченцы больше никогда не распоряжались своей землей, своими богатствами, своей судьбой. Мы не имели ни малейшей возможности построить свое государство со своими паспортами, со своими дипломатами, со своими всеми институтами, которые в нормальных государствах сейчас существуют. Смогли бы мы построить или не смогли бы, это уже вопрос другой. Но возможность кто-нибудь дал? Нет, у нас забрали все. Я в этом не виню русский народ. Были политики, которые решали, что нужно вот так, кровью, а народ был всего лишь инструментом и механизмом. Я не думаю, что солдаты, которые приходили к нам с войной, уж очень к нам рвались. Когда началась война в Украине, я смотрел на это и думал, что все это я уже видел. И заявления о том, что войны не будет, и «возьмем за три дня». У нас была и своя Буча в Самашках.

В апреле 1995 года российские войска заняли чеченское село Самашки, генерал-лейтенант МВД Анатолий Романов озвучил ультиматум руководству села: сдать 264 автомата, два пулемета и одну БМП, а также беспрепятственно пропустить в село части внутренних войск. По данным правозащитного центра «Мемориал», за месяц до вторжения по требованию местных жителей отряд чеченских вооруженных сил покинул село. Таким образом в Самашках не было требуемого количества вооружения. Несмотря на это, российские силовики начали «зачистку» села 7-8 апреля. Было убито, по разным оценкам, не менее ста мирных жителей.

— Поэтому, повторюсь, у меня никакого стыда ни перед кем не было бы за свои концерты. Но я решил проявить человеческое сострадание. И Украина мне за это отплатила: Верховная Рада признала территорию Чечни «временно оккупированной» Россией. Я думал, что у меня все переболело, но когда я увидел эту новость, я прослезился. Мне стало так хорошо, что хоть кто-то сказал обо мне, о моем народе. Когда Украина, дай бог, отстоит себя, это будет прецедент, это поможет Чечне получить свою свободу. Они не знали, как мне было плохо, а я знаю, как им плохо, и поэтому я не даю концерты. Все просто.

Сейчас Артур вместе с женой и детьми живет в Германии. Отмена концертов сильно сказалась на его финансовом положении, и интерес к группе, по его словам, он немного потерял.

— Я сейчас учусь на кинорежиссера. Я студент на старости лет, — говорит 47-летний Артур. — Буду снимать кино, буду хорошим режиссером. Группа — вся моя жизнь, просто больше не основа. Теперь группа «Мертвые дельфины» перешла в статус хобби и личной любви. Как-то пиариться на костях я не хочу, не хочу на чужом горе делать себе имя. Я про войну уже написал достаточно, все сказал. Что о ней нового скажешь?

Милана Очирова

Текст создан совместно с медиа-проектом «Новая газета Европа»

В российских кинотеатрах заканчивается прокат фильма «Клетка ищет птицу» — единственного фильма от России на Берлинале, одном из главных кинофестивалей Европы. Фильм снят выпускницей Кабардино-Балкарской мастерской режиссера Александра Сокурова Маликой Мусаевой. Картина была представлена только на чеченском языке, а сама Мусаева позиционирует себя именно как чеченского, а не российского режиссера.

Мусаева сняла фильм о чеченских женщинах и для чеченских женщин. Главная героиня — 17-летняя девушка Яха на пороге взросления. На протяжении фильма она пытается сделать экзистенциальный выбор: либо вести жизнь, которую хочет она, либо ту, что от нее требует общество. Фильм снят в маленьком селе Аршты на границе Ингушетии и Чечни, а исполнители ролей — не актеры, а просто жители села, которые до этого никогда не играли в кино.

«Свобода не за горами» поговорила с Маликой Мусаевой о ее борьбе за личную свободу, жизни женщин на Северном Кавказе и о том, как фильм повлиял на ее жизнь, на судьбу актеров и на зрителей.

Малика Мусаева родилась в 1992-м в Грозном, через два года началась первая чеченская война, а когда Малика училась во втором классе — вторая чеченская. Семья девушки уехала в Ингушетию, оттуда — в Украинский Ивано-Франковск, а затем снова вернулась на Северный Кавказ — в Нальчик. Мусаева хотела поступить в Санкт-Петербурге на журналистку и быть «как Анна Политковская и Наталья Эстемирова», однако родители не готовы были отпустить свою дочь так далеко. Но в 2010 году режиссер Александр Сокуров неожиданно открыл в Нальчике свою мастерскую, а Малика Мусаева только-только выпустилась из школы. Все совпало.

— Как человек с Северного Кавказа я всегда удивляюсь, когда вижу наших девушек с «нетипичными» профессиями. У меня есть подруги, которые хотели стать режиссерками, но им не разрешили родители. И не со зла, а просто: «Ну что ты с этой профессией будешь делать?» Как так вышло, что ты смогла отстоять свою мечту?

— Папа хотел, чтобы у меня было хоть какое-то образование, как у нас говорят, для «корочки» — просто, чтобы была. «Все равно она замуж выйдет, работать не будет». Я хотела стать журналисткой, поступить в Петербург. И родители мне не разрешили, потому что одна, Петербург далеко, кавказским девушкам нельзя. А как раз тогда, когда я в Нальчике окончила школу, туда приехал Александр Николаевич Сокуров, открыл свою мастерскую. И я туда пошла. Мама не воспринимала это всерьез, думала: «Пусть поучится, если ей это доставляет радость, все равно замуж выйдет — и все пройдет». Никому от моих занятий худо не было, чем бы дитя ни тешилось. Потом она начала понимать, что это уже серьезно, что я связываю свою жизнь с этим. И с тех пор мама говорит, что она «категорически против» и пора прекращать это все. Остальные родственники думают так же.

— А как тогда удалось противостоять этому «категорическому против»?

— Это каждодневная борьба. Порой становится тяжело, думаешь, что уже невозможно [сопротивляться]. Иногда [приходится] что-то скрывать, недоговаривать. У меня мама и все родственники спрашивают: «А что ты сейчас делаешь?». Чтобы держать все под контролем, мол, не дай бог она что-то не то сказала, что-то не то сняла. Я в этот момент придумываю, говорю: «Моя новая история будет про немецкую девчонку, которая живет в деревне на севере Германии…». Им же не обязательно все знать, зачем?

— Нет ощущения, что бороться всю жизнь невозможно, и в этой борьбе скоро кто-то сдастся: либо ты, либо семья?

— Тут вопрос в том, насколько это мне важно. Я иногда представляю, как бы выглядела моя жизнь, ни будь в ней кино. Она была бы ужасно пустой. У меня нет разграничения между моей жизнью и кино, они так друг в друга вплелись, что, когда я представляю, что этого нет, мне становится совсем нехорошо. Никакой замены этому я найти не могу. Семья, дети… Это все не для меня совсем. Поэтому тут вопрос, на что ты готов ради своей жизни. Но да, всю жизнь бороться кавказским девушкам тяжело.

— А после первого и сразу такого успешного фильма восприятие родственников не поменялось? Они не смягчились?

— Нет, наоборот, только хуже стало. Раньше же у меня были только какие-то короткометражные работы, другой формат. А после этого фильма, после того, как о нем стали писать, была ужасная реакция со стороны моих родственников и даже посторонних людей. То есть у них не случилось осознания, что это точно навсегда моя работа, наоборот, они стали больше бояться из-за того, что на них обратили внимание…

У чеченцев ты не являешься отдельным человеком, есть только стая, семья, род, ты вне их не можешь существовать. Поэтому на родственников сразу посыпались вопросы: «Малика? А чья это сестра/дочь/кузина?». Это внимание пугает [моих родственников]. Многие из них сам фильм не видели. Я пыталась маме показать, она даже до середины не досмотрела. Ей стало как-то скучно, непривычный формат, наверное.

Но у меня уже давно нет цели получить признание от них. Такое желание у меня было, когда я училась в мастерской. Но это больше из юношеского максимализма, ребенок все равно хочет, чтобы родители похвалили, признали. А сейчас, наверное, из-за возраста я уже не жду от них никакой реакции.

— Съемки проходили в ингушском селе Аршты, где проживает много чеченских семей. Большинство актеров — просто местные жители. Как в маленьком ортодоксальном селе нашлись семьи, которые разрешили своим детям сняться в фильме?

— Аршты — совсем малюсенькое село, там все друг друга знают, все друг другу родственники. Может, поэтому местные были более открытыми, по сравнению с тем же Магасом. У меня сложилось ощущение, что чем глубже в села, тем люди дружелюбнее. Я в Аршты много раз приезжала до начала съемок. Знакомилась, разговаривала с местными. Они поняли, что никакой угрозы я не представляю, просто хочу кино снять. Мне кажется, там у самих взрослых было желание чем-то занять местную молодежь.

Я давала им прочитать сценарий. Говорила, что для меня в первую очередь важно снять кино на национальном языке, с настоящими лицами, что нужно о нас говорить. Потому что о нас ничего не знают: не знают, как мы говорим, как мы любим друг друга, как мы ненавидим. Я не знаю, насколько они понимали, что в итоге выйдет, но было нам весело стопроцентно, все село помогало в съемках, я их вспоминаю с большой любовью.

— После того, как фильм вышел, какая у них была реакция? Как изменилась жизнь героев «Клетки»?

— Не думаю, что что-то у них кардинально изменилось. Закончили школу, учатся, развиваются, продолжают жить в Арштах. Им очень нравится там, и я их понимаю. Я бы тоже предпочла жизнь там, чем жизнь здесь, в Германии. Реакция была разная, кажется, они не ожидали большого внимания. Но когда снимаешь, никогда не знаешь, что выйдет в итоге.

Когда в медиа появилась новость, что фильм будет показан на Берлинском фестивале, они испугались. Потому что сразу к ним обратилось внимание: «А это что, твоя дочь? А это что, твой сын? А зачем они снялись в этом фильме?». Это их напугало, конечно. Поэтому первой реакцией был страх. Девчонки, которые играли главных героинь, переживали, потому что в фильме они еще не покрыты, а сейчас они уже в хиджабах. Изменилась кардинально только жизнь девушки, которая играла сестру главной героини Яхи и по сюжету хотела разводиться с мужем. Ей понравилось сниматься в кино, она хочет продолжать.

— В некоторых СМИ писали, что семьи девушек заставили их надеть хиджаб как раз из-за фильма, из-за внимания, чтобы максимально скрыть своих дочерей. Например, «Новая газета» со ссылкой на продюсера фильма Николая Янкина писала, что «Хадижа потеряла всякий контакт с русским миром, ходит в хиджабе и сознательно отказывается от всяких связей с кино». Это так?

— Нет, это вообще никак не связано. Девочки хотели покрыться еще во время съемок фильма. Это было их желание, никто их не принуждал. Во время съемочного процесса Хадижка [Батаева — актриса, которая играет главную роль в фильме, — прим.] говорила, что ей хочется надеть платок. Я ее просила не делать этого, пока не закончатся съемки. Мы на связи были и после съемок фильма, она присылала мне скриншоты постеров и кадров из фильма, которые разлетелись по СМИ и на которых она одна. Спрашивала, можно ли сделать так, чтобы ставили только групповые фотографии, а то она боится внимания к себе одной. Очень переживала опять же, что сейчас она покрыта, а в фильме ходит без платка. Наверное, они надеялись, что фильм просто особо никто не посмотрит и не увидит.

— У нас часто говорят, что худший враг женщины — это сама женщина. И в твоем фильме другие женщины, как крабы в ведре, пытаются утянуть вниз Яху. Почему так? И осознают ли они, что причиняют зло?

— Это не женщины создали условия, где одна женщина угнетает другую. Это все среда, которую выстроил патриархат. Среда, в которой многие женщины из страха ведут себя «по правилам» этого уклада. Выйти за его рамки — опасно. Поэтому у меня это история о месте, где женщина никогда не была на равных с мужчиной. Например, есть начальник, который плохо обращается с подчиненным, а этот подчиненный в свою очередь плохо обращается со своим подчиненным. Тут так же. И эту цепь очень тяжело порвать.

— А есть вообще возможность ее порвать? Есть выход из ситуации, где женщины вынуждены тянуть друг друга вниз?

— Лично для себя я вижу выход в развитии, в просвещении, в свободе думать, в том, чтобы не ограничивать саму себя. Выход мне видится таким. Но если говорить о Чечне, то сначала нужно что-то сделать с этими чеченскими мужчинами [смеется]. Перевоспитать их, взять хорошую дубину, каждое утро бить, чтобы они рано вставали, чтобы доить коров, пахали, как женщины. Чтобы они поняли, как это сложно.

— Пока готовилась к интервью много смотрела, что пишут обычные зрители о нем. И наткнулась на отзыв, где написано, что «свобода» и «чеченская женщина» — это оксюморон. Что ты про это думаешь? И что современные чеченки понимают под «свободой»?

— Все, конечно, по-разному воспринимают свободу. Для меня свобода — это свобода думать то, что я хочу; то, что мне кажется правильным. Замужняя женщина, домохозяйка, у которой много детей, может быть гораздо более свободной любой из нас. Поэтому невозможно сказать, что такое свобода для кавказской девушки.

Но есть вещи, которые нужно проговаривать. В Чечне очень тяжелое положение у женщин, мы видим истории девочек, которые сбегают от семей, их ищут, ловят. Хотя это и единичные случаи, это все равно тотальное насилие над волей человека, над его разумом, над выбором жизни. Это насилие существует, я не могу закрывать на это глаза и говорить, что чеченки самые свободные и все у них хорошо. Пока я росла, у меня было ощущение свободы. Мне казалось, у меня можно все забрать, запереть, но никто не может забрать мои мысли. Никто не может заставить меня думать по-другому.

— Как ты думаешь, живи ты в Чечне, а не в Кабардино-Балкарии, ты бы стала режиссеркой?

— Нет. Как-то я поехала в Чечню, чтобы снять там короткометражку в поселке Алды, где я жила к началу второй войны. Я хотела там снять свою дипломную работу и поняла, что это очень сложно. Я ходила со своей идеей в местный государственный молодежный театр, спрашивала, можно ли устроить у них кастинг актеров. У меня просили дать почитать сценарий, говорили, что мне надо вставить туда историю про то, какой Кадыров молодец, что вот в финале надо обязательно его впихнуть. Я сказала: «Спасибо, нет, до свидания». Пришлось снять в Нальчике.

— Для многих Северный Кавказ — однородное пространство. Как бы ты объяснила людям, в чем разница между Грозным и Нальчиком, почему в одном месте ты можешь снять фильм, а в другом — нет? Время езды между этими городами буквально часа полтора.

— Это особенность Северного Кавказа. Ты едешь через Северную Осетию, там другая религия, другие люди, другая архитектура. Доезжаешь до Ингушетии — и все снова совсем другое. Все рядышком живут, буквально дышат друг другу в спину, но все равно такие разные.

Нальчик тоже ни на что другое не похож. Я была там в последний раз два года назад, сейчас, конечно, не так, как было, когда я там училась. Там раньше было свободнее. Нальчик был очень молодежным городом, там университеты, студенты, много разных национальностей. Мне нравилось, что он такой разнообразный. Мне было комфортно и свободно, и там не было Кадырова. Там ты не ходишь по улице, оглядываясь.

Нальчик сейчас тоже другой. Там пошла сильная исламизация. Не поймите неправильно, ничего против ислама я не имею, я сама мусульманка. Просто иногда как будто это переходит грань, слишком сильно начинает влиять на образ жизни людей. Поэтому теперь и в Нальчике немного не моя среда.

— В Нальчике ты училась у Сокурова, потом училась режиссуре в Гамбурге. Есть ли разница в подходах Сокурова и европейской киношколы?

— Александр Николаевич учил нас смотреть вглубь характера, больше читать книг, развиваться в каком-то широком смысле этого слова. А киношкола здесь, скорее, просто про профессию. В Гамбурге меня учили правильно владеть своей профессией в техническом плане, но в этом нет никакой глубины. Мне кажется, это проблема…

Когда на фестивалях смотришь европейское кино, то замечаешь, что европейцы уже не знают, про что рассказывать. Они не видели всего, что видело, например, мое поколение: ни войн, ничего… У них есть какая-то размеренная жизнь. В общем, все настолько хорошо, что пусто. Я не имею в виду, что надо создавать себе проблемы! Просто как будто жизнь здесь так устроена, что в ней нет какого-то глубокого мыслительного процесса.

Истории в моей киношколе были довольно поверхностными, надо было следовать темам, которые на повестке дня, мейнстримным. И даже это могло бы быть глубоко сделано, но чаще всего просто делают поверхностно, чтобы все всем было понятно, чтобы все было четко проговорено, чтобы не было долгих мучительных молчаний. Здесь как будто обучают тому, что человек либо хороший, либо плохой, либо белое, либо черное. А тому, что человек вообще-то может быть разным, не учат.

— В начале декабря последний фильм Сокурова запретили в прокате. А сам он после этого сказал, что больше не сможет снимать кино в России. У тебя нет такого ощущения, что снимать в России сейчас невозможно, а в других местах ты не сможешь найти истории, которые интересны тебе?

— У меня есть желание и внутренняя необходимость жить и работать на своей родине. Я воспринимаю свою жизнь в Европе просто как этап. Как и многие чеченцы, которые здесь десятилетиями уже живут, но все равно надеются, что смогут вернуться домой. Но в данный момент я понимаю, что, если вернусь, можно забыть про то, что я хочу делать. Молчать в тряпочку, жить унизительной жизнью раба я не готова, поэтому я остаюсь здесь. Но надеюсь, будет время, когда я смогу вернуться домой. Моя мечта — снимать на Северном Кавказе вайнахские истории, но у меня нет ощущения, что в Европе я не могу работать. Я получила грант на свой сценарий. Это снова чеченская история, но уже разворачивающаяся в Европе.

— С презентации фильма прошел почти год. Как он повлиял на тебя и на тех, кто его посмотрел? Какие отзывы ты получала от зрителей?

— Когда были предпремьерные показы, я устраивала зум-разговоры со зрителями. Было очень приятно, что в зале часто были чеченцы, ингуши. Я так радовалась, думала, что ради этого все и было задумано. Мне было важно, чтобы мы говорили о себе. Это маленькая работа, она в целом ничего не поменяла ни в моей, ни в других жизнях. Но на показы ходили наши вайнахские девушки, и разговоры с ними были для меня самым важным результатом фильма. Недавно мне позвонила моя кузина, сказала, что у нее есть родственница, которая хочет стать режиссером, но отец не разрешает. И вот эта девочка-чеченка показала своему отцу отрывки из моего фильма, сказала ему, вот наши девушки тоже этим занимаются. И после этого отец ей разрешил. Вот это для меня главный результат.

Спустя почти тридцать лет после начала чеченской войны события того времени все еще остаются «белым пятном» для большинства россиян: понять их сложно, а в условиях дефицита информации — еще труднее. Амстердамский режиссер Маша Новикова приехала в Грозный после двух кампаний, чтобы запечатлеть их последствия и попробовать осмыслить произошедшее. Однако ее фильм «Три товарища», номинант на премию «Сандэнс», прошел незамеченным для российского зрителя.

«Свобода не за горами» напоминает про один из самых важных и человеколюбивых фильмов о первой чеченской войне.

Почти сразу после окончания обеих чеченских войн вышел документальный фильм амстердамской режиссера Маши Новиковой на основе видеоматериалов, снятых чеченским оператором Рамзаном Межидовым. Большинство кадров — это жизнь двоих его друзей — Ислама Баширова и Руслана Хамхоева — сначала в довоенном Грозном, а затем в городе, объятом войной.

В 2005 году Маше Новиковой удалось выйти на связь с одним из героев фильма, медиком Исламом Башировым, который жил и работал в Нидерландах. От него она узнала о трагичной истории троих друзей. Новикова поехала в Грозный, чтобы встретиться с их семьями, и дома у матери оператора Рамзана нашла огромное количество видеокассет. Из них и получился фильм.

«Когда я это увидела своими глазами, я пришла в ужас. То есть мне показалось, что это нереально. Страшно осознавать, что мы, русские, такое могли сделать. Снимать было очень трудно. Мы ехали на БТРе, у нас в руках были маленькие камеры. Трудно было просто смотреть в объектив, потому что текли слезы, и я ничего не видела, собственно говоря, снимала немножко наобум», — рассказывала Маша Новикова о своей поездке в Грозный во время войны.

По словам самой Новиковой, его главная цель — показать жизнь людей, которых пыталась расчеловечить российская пропаганда.

Довоенный Грозный

Ислам — медик, который учился в Москве. В Чечню он вернулся, чтобы помогать людям. Ингуш Руслан — плотник и водитель. Незадолго до начала войны Рамзан как раз устроился оператором на местное телевидение, поэтому Руслан часто возил его на журналистские задания.

Первые кадры фильма сделаны в машине, в ней сидят трое друзей, из магнитолы играет Deep Purple. Закадровый голос сообщает, что “в то время в Грозном все слушали хард-рок». Голос принадлежит Исламу Баширову, именно он на протяжении всего фильма комментирует то, что мы видим на экране.

Все трое учились в одной грозненской школе, где и подружились. Режиссер хотела снять эту школу, когда поехала в Грозный. Но в самом фильме мы не увидим ее в первозданном виде. Она разбомблена во время войны, стоит на ремонте, когда откроется даже снующие рядом детишки не смогли тогда ответить Новиковой.

42-ая школа г. Грозный вновь открылась лишь в 2009.

Первая часть фильма полна надежды: жизнь Рамзана, Ислама и Руслана только начинается. Молодые люди только-только обзавелись семьями, причем в каждой истории много любви и романтики старого Грозного. Жена Руслана, например, рассказывает, что они встретились на концерте и влюбились друг в друга с первого взгляда. Каждый парень делает работу, о которой мечтал и которой горел.

Ислам говорит, что их жизнь так хорошо задокументирована только потому, что оператор Рамзан никогда не расставался с камерой. Из-за этого фильм настолько интимный и погружающий в себя, в других произведениях такого не увидишь: это возможно лишь тогда, когда друзья снимают друзей, а члены семьи — членов семей.

Предчувствие войны

Тревожное ощущение начинается к середине фильме, когда все чаще появляются люди в военной форме, Рамзан все больше снимает митинги на улицах, на кадрах видны встревоженные и озадаченные люди. Это хорошо передает гнетущее ощущение ужаса от надвигающейся войны. Люди в кадре и Рамзан за камерой еще не знают, что будет, но знаем мы.

Медик Ислам Баширов в 1994 году окончил Дагестанский мединститут и поступил в аспирантуру в Москве. А уже 11 декабря того же года колонны российской военной техники вошли в Грозный. Ислам сразу вернулся домой, чтобы спасать людей. Как он сам говорит в фильме, для него не было разницы, кого спасать, русских или чеченцев: все люди заслуживают помощи.

Один из друзей — Руслан — всю войну возил оператора Рамзана на журналистские задания. В 1995 году, пока он ехал домой к сыну и жене, его остановили российские военные и расстреляли. В фильме можно увидеть вдову Руслана и его подросшего сына уже в 2006 году, когда к ним в Ингушетию приехала Маша Новикова. Она показала им кадры из их довоенной жизни, снятые Рамзаном. Вдова со слезами на глазах говорит, что теперь сожалеет, что оператор снимал ее с сыном больше, чем Руслана.

Рамзан всю первую чеченскую войну документировал то, что видел вокруг: военных, беженцев, матерей, которые искали своих сыновей-солдат. В фильме даже есть съемка из его дома, который российские войска обстреливали в новогоднюю ночь 1995 года.

В 1999 году он снимал колонну чеченских беженцев. Ее также обстреляли, Рамзан погиб вместе с другими мирными жителями.

«Города, где я родился, больше нет»

Медик Ислам уехал обратно в Москву в 1997 году, он работал там анестезиологом в Филатовской больнице в отделении детской хирургии. В фильме он с горечью говорит, что ни города, в котором он родился, ни страны, больше нет.

“Я никогда не скрывал, что работал в госпитале в Грозном. Когда началась новая война, собирался поехать туда снова, но угодил под милицейскую зачистку», — говорит Баширов в 2000 году в интервью «Ъ».

Силовики, которые пришли с обыском домой к Баширову, нашли семейный альбом, где, как пишет «Ъ», среди прочих были фотографии «боевиков» в обнимку с Башировым:

«Говори, сколько голов и ушей отрезал нашим ребятам», — избивая чеченца, говорили милиционеры.

Баширову подкинули взрывчатку, до 1999 года он отсидел в тюрьме в Москве, а затем уехал из России в Нидерланды. Работал там врачом, но страдал от депрессии.

Аида Магомедова